В учительских комнатах школ часто можно услышать негодующие возгласы:
— Ужасный класс! отвратительный класс! ленивый класс! распущенный класс!
Или похвальные:
— Очень способный класс! усердный, аккуратный, скромный класс!..
Так нередко говорят наставники, отзываясь не об отдельных учениках, не об А., В. или С., а о целых группах учеников, занумерованных цифрами от I до VIII (в нашей статье мы имеем в виду средние учебные заведения).
Спрашивается: имеют ли основание подобные огульные суждения? и если имеют, то каково оно? есть ли это простой статистический подсчет независимых величин и вывод из них средней величины? или же, напротив, помимо всякой статистики, вольной или невольной, сознательной или бессознательной, это поверхностная характеристика того общего, что связует данную группу учащихся в одно целое, выделяет ее из других групп, придает ей особые групповые качества и особую групповую физиономию? Утвердительный ответ должен быть дан на второй из этих вопросов. Несомненно, школьный класс представляет собой не простой агрегат особей, но сам является определенною живою индивидуальностью, которая имеет свои отличительные психические свойства, свой особый умственный и нравственный облик, которая растет, развивается, испытывает при этом различные толчки, случайности, влияния, направляющие ее в конечном итоге школьного курса к тому или другому уровню. Множество эмпирических доказательств этого имеются у всех перед глазами. Случайностью подбора нельзя объяснить общих и резких различий в психическом складе живых классов-единиц, чередующихся друг за другом в одной и той же внешней рамке школьного помещения. Если внимательно проследить и отметить за целый ряд лет отличительные черты какого-нибудь класса, например, хоть выпускного, то записанные характеристики окажутся весьма разнообразными во всех отношениях: и со стороны умственной и с нравственной, и со стороны интересов, и со стороны разных наклонностей, и со стороны внешнего поведения. Перед нами пройдут классы выдающиеся, средние, слабые; классы развитые и мало развитые; классы с преобладающим направлением идейным и с преобладающим направлением практическим; с господствующими интересами к науке, или с большею склонностью к литературе и искусствам; классы живые, жизнерадостные, веселые или вялые, апатичные, мрачные; тихие, скромные и послушные или строптивые, недовольные, протестующие и т. д., и т. д. Словом, мы встретим ту же вариацию всевозможных качеств, какая встречается в отдельных личностях. Разумеется, различие таких групповых качеств — все равно как и индивидуальных — не всегда сказывается резко и отчетливо; но оно всегда существует и всегда в большей или меньшей мере точно может быть охарактеризовано, и действительно характеризуется педагогами в их случайных беседах по этому поводу, — говорим случайных беседах, потому что систематических характеристик ни групповых, ни индивидуальных в наших школах не водится (за очень немногими исключениями). Повторяем: указанное различие отнюдь не может быть объяснено всецело случайностями подбора единиц-учеников, составляющих единицу-класс. Это, очевидно, из того, что различие между единицами-классами низшими гораздо менее резко, нежели между единицами-классами высшими1, тогда как при исключительном влиянии случайности подбора должно было бы быть как раз наоборот. И обратно: резкое выражение индивидуальности отдельных учеников заметнее в младших классах, чем в старших. Таким образом групповая индивидуальность возрастает в течение школьного курса за счет индивидуальности личной, поскольку обе они выражаются в школьных отношениях. Ясно поэтому, что групповая индивидуальность мало-по-малу формируется в силу взаимных влияний составляющих ее личных индивидуальностей и в силу общности всех других влияний, которым они совокупно подвержены в течении школьного курса.
Установив это, прежде чем перейти к более подробному изучению школьного класса, как особой живой единицы, поясним, какое значение может иметь такое изучение с педагогической стороны.
Уже самый факт постепенного формирования школьного класса, как целого, доказывает, что составляющие его индивидуальности в своем развитии претерпевают некоторые изменения, зависящие от принадлежности их к классу; класс в этом смысле является фактором воспитания, воспитывающей средой. Среда кладет тем больший отпечаток на характер и весь душевный склад человека, чем продолжительнее и чем теснее он с нею соприкасается. Это влияние несомненно также находится в обратном отношении с возрастом человека. Естественно поэтому, что восьмилетнее влияние класса на подростка в самый интенсивный период его всестороннего развития не может не быть очень значительным. Подросток не только в большей или меньшей степени «заражается» духом своего класса, общим его настроением и направлением, не только подчиняется действию того, что принято называть товариществом, но испытывает от класса влияния на свое умственное развитие, на свое образование, на склад своего мировоззрения. Только исключительно сильные натуры способны удерживать неприкосновенною свою самостоятельность. Большинство же мало-по-малу приспособляется к целому и стремится слиться с ним. И это настолько могущественно, что едва ли кто-нибудь, учившийся в школе, решится утверждать, что он остался бы тем же, если бы прошел свой школьный период при другом составе ближайших товарищей-соклассников. Однако, само собой разумеется, школьный класс не есть фактор независимый, и в этом отношении его роли нельзя преувеличивать. За школьным классом стоит вся школа с ее порядками, традициями, с ее педагогическим персоналом. За школой стоят семья и общество со всей огромной массой их влияний на воспитание. Школьный класс, как и все факторы воспитания в отдельности, зависим от других факторов и во многих отношениях является лишь их проводником. Тем не менее его роль настолько значительна, что заслуживает особого изучения.
Речь, конечно, идет не о тех классах, которые отличаются один от другого программами учебных предметов. Те искусственные грани, на которые разбито время школьного обучения программами, не имеют никакой связи с затронутым вопросом. Во избежание неверного понимания еще раз подчеркиваем, что и в дальнейшем изложении под школьным классом мы будем разуметь группу учащихся, проходящих совместно весь школьный курс. Наш «живой» класс есть нечто более цельное, более сплоченное, чем большинство разного рода кружков или корпораций взрослых людей, более одушевленное, чем простая толпа, чувствующая, мыслящая и действующая коллективно только в исключительных случаях под влиянием сильных аффектов, наконец, психически даже, быть может, более связное, чем семья, состоящая из элементов, между которыми возраст кладет резкие психические различия.
Класс чувствует, мыслит, действует, работает, отдыхает, развлекается, — словом, живет полною жизнью не момент, не час или день, а в течение ряда лет. Эта жизнь однако не сразу становится такой полной, а развивается постепенно, как у всякого индивидуума. В то время как кучка ребят, выдержавших вступительные экзамены, собранных в одну комнату и рассаженных по местам, впервые видит своего учителя и слышит его первые обращенные к ней слова, в это время рождается на свет класс. Этот класс в буквальном смысле слова новорожденный. Он плохо еще слышит и видит; он не сознает еще своего «я» или «мы»; он неспособен ни к мысли, ни к действию, ни к какому бы то ни было проявлению своей личности. В это-то время класс — только аггрегат отдельных, ничем несвязанных взаимно, единиц. Начало его жизни знаменуется лишь тем, что в нем проявляется инстинктивная стадность: куда идет один, туда идут и все; что делает один, то стараются делать и все. Но вот мало-по-малу класс начинает видеть, слышать, чувствовать и понимать. Он видит своего учителя, — не учителя этого или того ученика в отдельности, а учителя всех вместе, учителя класса. Он слышит слова учителя, обращенные опять-таки к нему, к классу, а не к Петрову или Иванову. Он начинает понимать, что даже и тогда, когда речь обращена к Петрову или Иванову, то она касается не их только одних, а всех вместе, всего класса. Класс начинает бояться строгого учителя Петра Петровича и любить доброго учителя Николая Николаевича. У класса вырастают симпатии и антипатии, возникают радости и огорчения, зарождаются интересы, склонности, привычки, настроения.
За скучным уроком строгого, но скучного учителя класс чувствует себя подавленным и угнетенным. Детские глаза смотрят вяло и безжизненно, детские фигуры имеют согбенный, унылый вид, царствует принужденное молчание, насильственная неподвижность... Иная картина за уроком любимого и хорошего учителя: класс оживлен, весел, дружная работа идет с полным одушевлением и вниманием, во всех глазах светится интерес и сверкает резвая мысль. Это хорошие минуты в жизни класса, и сам он в эти минуты привлекателен. У доброго, но слабого учителя опять иная картина: класс ведет себя скверно, изобретает бесчисленное количество шалостей и проделок, становится разнузданным, непослушным, диким, непривлекательным... Но вот тот же класс в перемену, на дворе, на свободе: сколько в нем живой, свежей веселости, сколько чисто-детской радости, невинного, доброго простодушия! В разные моменты своей жизни класс принимает разные облики. С течением времени эти облики становятся все рельефнее и определеннее. Физиономия класса приобретает все большую подвижность. Впечатлительность и восприимчивость его все увеличиваются.
Вместе с тем класс постепенно вырабатывает себе свои взгляды, понятия и убеждения. У него формируется определенный взгляд на ябедничество и фискальство, создаются понятия о долге взаимопомощи, о правах и обязанностях сильных и слабых товарищей, об отношениях к начальству и наставникам, к школьным порядкам и школьным наукам. Устанавливается мерка справедливости баллов и наказаний, мерка выполнимости задаваемых уроков, оценка пристрастия и беспристрастия учителей. Создается, наконец, свой классный жаргон, лексикон прозвищ, кличек, прибауток... Все это не единичное, но общее, совокупное, классовое.
Так зарождается, формируется и развивается жизнь класса. Трудно уловимые, бесчисленные нити взаимных влияний, сплетаясь, и перекрещиваясь, связывают класс в единое целое все прочнее и многостороннее. Слияние и ассимиляция элементов класса идет сразу многоразличными путями.
Нет никакого сомнения в том, что природные способности, усердие и предварительное развитие различных учеников класса, при постоянных совместных занятиях их в школе, приходят во взаимодействие и оказывают влияние друг на друга. Общая умственная сила класса получается, как равнодействующая, от сложения отдельных больших, средних и малых сил. При этом малые силы выигрывают за счет больших, большие теряют за счет малых. Даровитые и усердные ученики вынуждены жертвовать частью своих душевных сил и возможных для них приобретений в пользу учеников мало способных и мало трудящихся. Жертва эта явно выражается в том, что они бесполезно теряют время на выслушивание и повторение материала, уже хорошо ими усвоенного, — время, которое с гораздо большей пользой могли бы употребить на прохождение дальнейшего курса; таким образом их способности и силы не находят, в виду интересов слабых учеников, полного применения, чем им причиняется явный ущерб.
Менее явный, но едва ли менее значительный ущерб терпят даровитые и усердные ученики и в другом отношении. Известно житейское правило: если хочешь из умственного общения с людьми извлечь себе пользу, то выбирай тех, кто стоит выше тебя; в противном случае рискуешь сам опуститься. Человеческие умы, как и человеческие характеры, сталкиваясь, стремятся побороть и подчинить своему влиянию друг друга. В школьном классе происходит подобное же явление. Ученики отвечают на вопросы учителя, повторяют сделанные им разъяснения, рассказывают усвоенное по книге, рассуждают, решают, догадываются, выводят, умозаключают. Способный ученик говорит толково, мыслит ясно, знает пройденное твердо. Малоспособный или недостаточно усердный ученик, наоборот, знает плохо, выражается бессвязно и нелогично. Если на вопрос учителя отвечает первый из них, то второй слушает и извлекает из этого пользу. Когда же отвечает второй, первый слушает и причиняет этим себе вред. Разумеется, трудно даже приблизительно измерить степень всех этих влияний. Но никак нельзя отрицать их существования; будучи очевидным а priori, оно может быть подмечено и наблюдением. Особенно легко наблюдается благотворное влияние хороших учеников на плохих, которое, по счастию, все-таки сильнее влияния обратного. Так оно и должно быть: в борьбе сильного со слабым победа достается первому, хотя и не без ущерба для него. Только в тех редких случаях, когда, при наличности других неблагоприятных условий, сильный сталкивается с подавляющей массой слабых и ни в чем не находит себе поддержки, борьба ему не под силу и он вынужден уступить напору окружающей мелкоты и ординарности. Если бы какой-нибудь класс учеников состоял исключительно из бездарностей, то даровитый ученик сделался бы их жертвой. Но таких случайностей не бывает, и обыкновенно школьный класс представляет по умственным дарованиям его элементов непрерывную градацию, на верхней и на нижней ступени которой имеется всегда по нескольку почти одинаково, в смысле умственных сил, устроенных голов. Верхние тянут вперед, нижние тормозят и задерживают, но равнодействующая все-таки бывает направлена в сторону первых, потому что на их стороне сила и преимущество.
Такая борьба, такое взаимодействие продолжаются непрерывно, на каждом уроке, изо дня в день, из году в год, на протяжении целого учебного курса. Поэтому можно себе представить, в какой степени переплетаются, в какую тесную зависимость с течением времени становятся интеллектуальные силы учащихся. Умения, навыки, приемы мышления каждого из них мало-по-малу и совершенно незаметно видоизменяются, резкие различия между ними сглаживаются, получается в них нечто общее, сходное, родственное, характеристичное для всего данного класса. Эта простая, вполне ясная априорная схема на практике осложняется многими другими условиями, как, например, внеурочным интеллектуальным общением учащихся, убылью наличных элементов класса и прибылью новых элементов, сменой учителей и т. д.