Я уже говорил, что предметы обучения находятся в зависимости от тех природных психологических двигателей, на которых мы строим все дело образования, и что, отказываясь от принудительных приемов, придется также отказаться от преподавания известных предметов, как-то: чтения, письма, древних, а пожалуй, и новых языков.

Учиться читать — это поистине иссушающее занятие для каждого ребенка без исключения. Какой принцип лежит в основании обычая начинать обучение с такого сухого и скучного предмета? Единственно принцип многовековой давности. Но в том веке, когда положили начало этому обычаю, было ли это сделано после тщательного выбора, подкрепленного опытом и наблюдением? Разумеется, нет. Ясно, что исходили из следующего соображения: «Все науки заключены в книгах, уменье читать есть дело первой необходимости, потому с него и надо начинать обучение». Подобное рассуждение и до сих пор многим кажется бесспорным. Однако оно не очень убедительно, так как между его двумя положениями нет необходимой связи.

Начинать обучение надо с того, что в данную минуту может усвоиться наиболее легким образом. Разумеется, желательно, чтобы ребенок, покидая школу, умел читать и писать. Но в вашем распоряжении имеется по крайней мере семь лет для достижения этой цели. Неужели вы не рассчитываете за это время познакомить ребенка с предметами более интересными, чем чтение и письмо? Так и начинайте с этих предметов.

Обучение чтению и другие упражнения, ему сопутствующие, составляют то, что можно назвать формальным образованием в отличие от образования настоящего, т.-е. знания предметов окружающей среды. Формальное образование не даст никакого знакомства ни с природой, ни с социальной средой, оно учит владеть различного рода знаками и символами, бесспорно очень полезными, каковы, например, рисование, музыкальные знаки, цифры и письмо.

Было бы, конечно, очень хорошо, если бы дети приобрели навык к рисованию в такой мере, чтобы оно заменяло им письмо, т.-е. чтобы они были в состоянии сделать с первого взгляда набросок любого предмета. Но для этого уже требуются особенные способности, которых нельзя ожидать от каждого ребенка. Потому обучать рисованию необходимо с другою целью, имея в виду упражнение органа зрения, чтобы приучить глаз правильно и точно схватывать предметы во всех подробностях. Чтобы уметь наблюдать, надо прежде всего уметь хорошо видеть. Признаюсь, меня удивляет, что руководители нашего современного образования придают так мало значения рисованию. Мы видим юношей, которых начиняют размышлениями Саллюстия дли Тита Ливия по поводу политики и управления народом и войском и которым эти размышления так же полезны, как бифштекс новорожденному младенцу, а в то же время нисколько не заботятся о развитии у этих юношей зрительных способностей. Потому-то мы постоянно встречаем людей, совершенно неспособных дать точное описание какого-нибудь конкретного предмета. Такие невнимательные и рассеянные наблюдатели окажутся непригодными для научной деятельности; даже при всем желании вступить на этот путь они встретят на нем великое множество затруднений.

Но тут страдает не одна наука. Говорят, необходимо развивать воображение у детей. Но что же такое воображение? По-вашему — это уменье переводить Виргилия и, разжевавши его на все лады, перефразировать его стихи в собственных, литературных произведениях. По-моему — это уменье прежде-всего ясно и отчетливо представлять себе реальные предметы. Согласен, что, кроме того, требуется наличность известных, ощущений, довольно глубокое понимание родного языка, но в основании сложного процесса воображения лежат все-таки правильные зрительные представления. Мы очень ценим поэтов и любуемся их метафорами; но если вы не желаете видеть вместо поэтов жалких подражателей, постарайтесь, чтобы люди ходили с открытыми глазами.

В целях заинтересовать ребенка рисованием, я бы давал ему рассматривать побольше картинок, обращая его внимание на те подробности, которых он сам не заметит. Если у него явится охота рисовать (а не удастся ее вызвать, тут уж делать нечего) и если он обратится ко мне за советом, я посоветовал бы ему сначала срисовать с образца, чтобы набить руку и поупражняться в терпении. Если же он не спросит моего мнения, я предоставлю ему делать, как знает. Будет ли он рисовать с картинки или с натуры, выберет, ли своею моделью животное, какой-нибудь предмет, даже человеческое лицо, — это мне безразлично. Важно не то, сладит ли он сделать сколько-нибудь точный рисунок, важно упражнение воли и внимания. И разумеется, раз ребенок добровольно старается воспроизвести интересующий его предмет, он приложит к этому делу гораздо более старания, чем подчиняясь не только вашему приказанию, но даже совету.

Наиболее полезным упражнением я нахожу рисование по памяти. Мы ставим перед детьми какой-нибудь предмет; пусть они смотрят на него в течение нескольких минуть, после чего мы накрываем предмет, и дети приступают к рисованию. Можно открыть модель раз или два на короткое время, но лишь затем, чтобы на нее посмотреть. Думаю, что детям должны нравиться подобные упражнения, потому что они возбуждают желание испытать свои силы. Они также полезны и для учителя. Он увидит, какова зрительная память у каждого из детей.

На ряду с рисованием должна стоять и музыка. Прежде всего надо, чтобы дети слушали игру и особенно пение. Если ребенку понравится какая-нибудь песенка и он пожелает ее запомнить, то достигнуть этого он может не иначе, как внимательно прослушавши ее несколько раз, и учитель непременно должен петь ему еще и еще, потому что при таком обучении ребенок добровольно напрягает слух и развивает волю.

Учить ноты и сольфеджировать дети должны лишь тогда, когда они сами того .пожелают.

Но к занятиям музыкой я бы присоединил декламацию. Можно прочитывать детям стихотворения, доступные их возрасту, наверное у кого-нибудь из них явятся желание выучить наизусть тот или иной отрывок. Учить придется опять-таки при помощи органа слуха, но тут понадобится большое количество повторений, потому что ребенку предстоит запомнить не одни только слова, но и различные оттенки произношения.

Что касается арифметики, то, оставаясь верным своему принципу, я и тут постарался бы дать почувствовать ребенку пользу этого занятия. Прежде чем знакомить его с системой счисления и с письменными приемами, я предложил бы ему считать предметы и на самом деле складывать их, вычитать и т. д. Впрочем, в данном случае я не говорю ничего нового, все это начинает уже применяться. Мне кажется, что дети интересуются арифметикой более, чем того можно было бы ожидать, судя по отвлеченному характеру этого предмета. Объяснением служит, вероятно, то обстоятельство, что, производя какое-нибудь, даже простое, действие, ребенок ищет неизвестного, и ум его находится в деятельном состоянии. Решение задач представляет еще более интереса, лишь бы ребенку не показалось, что оно ему не по силам. Переход от рисования к цифрам и письму есть переход от конкретного к абстрактному, от менее неприятного к более приятному. Потому что мы должны по мере возможности отдалить начало обучения чтению и в особенности постараться дать сперва побольше реальных знаний.

Позднее обучение чтению имеет за себя массу преимуществ: ребенок становится старше, следовательно, сильней волей и терпением. Реальные знания, им приобретенные, пробуждают его умственные силы; чтение, которое он так любить слушать, подстрекает его любознательность, и вот у него уже является желание самому прочесть кое-что и не быть в этом отношении в зависимости от учителя. Занятия рисованием развивают у него верность глаза и укрепляют руку. Музыка и декламация способствуют развитию его слуха, что поможет ему быстрее схватывать сочетания гласных и согласных. Не ясно ли, насколько облегчается таким образом обучение чтению и письму и насколько лучше будет чувствовать себя ребенок, чем когда на него наваливают все это сразу, в виде первого приветствия при поступлении в школу.

Пожалуй, могут сказать, что, с одной стороны, я намечаю последовательность в ходе занятий, а с другой — предоставляю ребенку полную свободу выбора и тем впадаю в противоречие. Но это только так кажется. Действительно, я вполне признаю свободу ребенка: например, когда бы и чем бы он ни пожелал заняться, я с радостью пойду навстречу его желаниям, хотя бы они и нарушили мои собственные планы. Но, с другой стороны, я всегда пользуюсь имеющеюся у меня возможностью ставить ребенка в такие условия, которые подвигают его в желательном мне направлении. Это не значит насиловать его природные склонности, это значит только вызывать их к деятельности.

Орфография в течение долгого времени была главной целью начального образования и первой заботой среднего; усердно добивались, чтобы ученик сумел написать диктант без единой ошибки. За последние годы это требование несколько смягчилось, — теперь уже допускают возможность нескольких ошибок.

Подумайте, какое количество времени уходит на формальное образование — чтение, письмо, орфографию; ведь его почти не остается, чтобы научить чему-нибудь другому, и вот из ребенка вырастает человек, обученный чтению и в действительности не умеющий читать, обученный письму и лишь изредка пишущий кое-какие письма с хорошей орфографией и плохим смыслом. Во всяком случае, если и обнаружатся у него логика и здравый смысл, этим он будет обязан своим природным дарованиям, а никак не образованию.

Но вернемся к орфографии. В языке существуют формы постоянные и формы изменчивые. Чтобы понять и усвоить последние, необходимы знания правил; для усвоения первых, более многочисленных, требуется лишь зрительная память. Следовательно, орфография изучается, главным образом, посредством внимательного чтения (разумею внимание к форме). Но ребенок интересуется только содержанием читаемого; раз книга его не занимает, он бросает ее. Однако при постоянном чтении ребенок, сам того не замечая, удерживает в памяти начертания многих слов, только для этого ему надо быть завзятым любителем чтения, что встречается весьма редко. Единственно при заучивании наизусть ребенок обращает внимание на форму, даже и не желая того; он инстинктивно призывает на помощь зрительную память, мысленно представляя себе расположение слов на данной странице, а отсюда и их начертание. Заучиванье наизусть больше всего помогает овладеть неподвижными формами языка, т.-е. большею частью правописания. Остается желать, чтобы ребенок полюбил это занятие, т.-е. заучиванье на память. Но он заинтересуется им лишь в том случае, если будет уметь декламировать или выразительно читать. Чтобы научиться выразительному чтению, надо вновь и вновь возвращаться к прочитанному, подвергать его анализу, обращая внимание на остановки, ударения и проч. Все это тоже помогает удерживать в памяти начертания слов.

Но если учитель желает развить вкус ученика и вызвать охоту к выразительному чтению, надо, чтобы оп сам служил в этом отношении примером и был образцовым чтецом. Диктант, служащий в настоящее время главным сродством, для усвоения правописания, страдает по меньшей мере тем несомненным недостатком, что отнимает массу времени и вызывает непомерную скуку. Кроме того, можно ли его считать средством целесообразным? Ведь диктант сам по себе не есть урок, чему-нибудь научающий, — это простое испытание, долженствующее показать, что было выучено раньше при помощи других средств. Положим, ребенок делает ошибку, пишет липешка вместо лепешка; если мне скажут, что учитель на этой именно ошибке и выяснит правописание данного слова, то я замечу, что в силу психических законов можно ожидать скорее повторения ошибки, чем правильного начертания. Не забудем, что тут все дело в зрительной памяти, и если ребенок раз напишет неверно, а другой раз верно, то шансы пока равны. Но липешка имеет то преимущество над лепешка, что она придумана им самим и раньше запечатлелась в его памяти, так что, давая возможность сделать эту ошибку, вы тем самым рискуете утвердить ее в представлении ученика. И действительно, многим учителям приходилось не раз, к стыду своему, удивляться, что ребенок неизбежно повторяет одни и те же ошибки, что они как бы укореняются в его сознании, и борьба с ними очень трудна. При более внимательном отношении к психологии легко было бы предвидеть такой результат.

Диктант имеет некоторое значение для усвоения правил, но преподносить ученику одно за другим грамматические правила, часто столь противоречивые, и затем укреплять их помощью бесконечно повторяющегося диктанта — да ведь это хуже самого отвратительного лекарства. Одного этого достаточно, чтобы внушить детям отвращение к школе, к учителю и ко всяким занятиям.

Вместо диктанта обратим лучше внимание на декламацию и предложим ребенку завести записную тетрадку. Пусть он вносит в нее что ему угодно, все, что ему понравится в стихах или в прозе. Я помню, как много удовольствия доставляли нам эти выписки в наши школьные годы, несмотря на полное отсутствие интереса к учению.

В сущности, необходимых грамматических правил немного. Вместо того, чтобы излагать их, я попытался бы привести детей к их открытию путем собственных наблюдений.

Со стороны лиц, приверженных пашей обычной системе, я предвижу особенные возражения именно по отношению ко всем этим формальным знаниям. Например, относительно грамоты они непременно скажут: «Никогда ваш ученик, предоставленный самому себе, не пожелает учиться читать, несмотря на все ваши подготовительные занятия и интересные вещи, которые вы сами ему читали». Нисколько не обольщая себя иллюзиями, я и не воображаю, что все дети вдруг почувствуют потребность учиться читать. Мне кажется, я не далек от истины, представляя себе дело таким образом.

Один из наиболее любознательных учеников первый выразит желание научиться читать, и вот у меня в руках новое драгоценное средство — пример для всех остальных. Дремлющая в детях склонность к подражанию получает толчок и пробуждается. Я живейшим образом одобряю любознательного ученика, нисколько, разумеется, не укоряя других, и я вполне уверен, что он не бросит своего намерения. Может случиться, что он и покряхтит немножко, но ведь он служит примером другим, учитель его одобряет; товарищи относятся к нему с уважением; надо совершенно не знать человеческой природы, чтобы усомниться в том, что он ни за что не отступит и сумеет преодолеть все свои затруднения1.

Вслед за ним явится другой охотник, и ничего нет невероятного, что постепенно присоединятся к ним и все остальные.