ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Сарай заключила сделку с одним из Проклятых.

Хельвус не объявился за те пять дней, что прошли с тех пор, как она просканировала его разум — то ли потому, что не хотел, чтобы она разболтала увиденное, то ли потому, что Кадра теперь нависал над её плечом ещё чаще, чем прежде.

Виски пульсировали под полуденным солнцем, пока она записывала последнее дело за день: две уличные оборванки, обвинённые в краже хлеба. Проверяя их сделку — что он будет её щитом, — она прямо в лицо разъярённому пекарю солгала, что девочки не брали хлеб. Она вновь стала свидетельницей редкой улыбки Кадры, когда он поддержал её, нарушив своё доселе незыблемое правило не лгать, словно их договор значил для него больше.

Пока базар пустел, она украдкой наблюдала, как он невозмутимо предлагает пекарю золотой аурей в качестве компенсации за потерянные буханки. Проходя мимо юных хлебных воришек, он с ловкостью карманника незаметно уронил что-то из рук. Младшая девочка с изумлением рассматривала кошель с ауреями, материализовавшийся в её руках. Вторая открыла рот от удивления, когда Кадра кивнул в сторону выхода с базара. Перо в руке Сарай ослабло, чернила расплылись по вердикту при осознании того, что Кадра только что подбросил детям столько золота, что им хватило бы на хлеб на годы вперёд, и никто этого не заметил.

Ходят слухи, что он был уличной крысой, найденной в подворотне в подростковом возрасте. Её сердце сжалось при воспоминании о словах Цисуре. Тетрарх. Убийца. Уличная крыса. Ни один из этих титулов не подходил.

Желание проветрить голову было настолько сильным, что, когда Цисуре предложила выпить, пока их Тетрархи совещаются — с оговоркой, что в этот раз без сломанных носов, — Сарай согласилась.

Ужин проходил оживлённо. Анек делилась историями о странном деле на этой неделе — мужчина настаивал, что он — перерождённый Наадуир; Цисуре вздрагивала, вспоминая свой первый визит на окраину Эдессы — «там так грязно»; а Харион отпускал сальные шуточки, чем глубже погружался в свою амфору. Проблемой была сама Сарай.

— Ты уже час хмуришься на свой суп. — Цисуре коснулась её локтя, когда Анек ушла за добавкой. — Что-то не так? Кадра заваливает тебя работой?

Харион издал пьяный смешок:

— Это всё, что он делает?

Сарай отложила ложку:

— Просто дело одно было. — Рассказав об утренней встрече с воришками, она умолчала о своей лжи и сосредоточилась на пожертвовании Кадры. — Просто думаю об этих детях.

Цисуре уставилась в свою тарелку, её лицо напряглось.

На губах Хариона заиграла змеиная улыбка:

— Ты уверена, что думаешь о детях, а не о нашем национальном безумце?

Мышца под глазом Сарай дёрнулась:

— Да.

— Как скажешь. А теперь успокойся и не устраивай сцену, — добавил он, когда её челюсть сжалась. — Боги, ты можешь забрать барменшу из бара, но она притащит бар с собой.

Ей оставалась секунда до того, чтобы выплеснуть на него суп, когда вернулась Анек, уверенно перекрыв своим голосом шум заведения:

— Кстати, распутник, я только что столкнулась с тремя женщинами, каждая из которых настаивает, что ты спишь именно с ней, а остальные лгут. Они сцепились в споре прямо снаружи, если хочешь пойти разобраться. Там уже собирается толпа.

Сарай фыркнула, наблюдая, как Харион, приобретя подозрительно зеленоватый оттенок, бросился наружу. Она одними губами поблагодарила Анек, когда Цисуре заговорила, её лицо стало серьёзным.

— Нет причин для противоречивых чувств. Кадра не помогал этим детям, — в её голосе просочился лёд. — Он купил их расположение, да и расположение всех остальных.

— Никто не видел, как он это сделал. Это была случайность, что я… — Сарай вздрогнула, когда кулак Цисуре ударил по столу.

— Кадра лишил этих детей нормальной, закаляющей душу работы. Такой, какая была у тебя. Теперь они профукают эти деньги и будут вечно ждать подачек. Вот кто он такой.

Над их угловым столиком воцарилась холодная тишина. Сарай ошарашенно смотрела на свою давнюю подругу. Анек, нахмурившись, задумчиво вертела в руках метательный нож. На лице Цисуре мелькнуло удивление, словно она сама не ожидала такой резкой реакции.

— Это может прозвучать сурово, — поспешно добавила она. — Но Тетрарх Аэлиус говорит…

Анек простонала:

— Пожалуйста, остановись. Можешь проповедовать о Тетрархе Аэлиусе в другой вечер.

Цисуре покраснела:

— Ты так говоришь, но сама бы стояла перед ним на коленях, будь он здесь.

— Встала бы. Но потому что он Тетрарх, а не бог.

Грудь Цисуре вздымалась. Прежде чем она успела разразиться тирадой, Анек положила на стол несколько денариев, похлопала её по плечу в знак прощания и, кивнув Сарай, ушла. Цисуре вспыхнула от гнева.

Сарай выдохнула. Она не ожидала, что за четыре года Цисуре останется прежней, но её оскудевшее сострадание стало горьким сюрпризом. Время поистине было самым жестоким из богов.

— Ты же знаешь, что Кадра безумен? — прошептала Цисуре спустя мгновение.

— Разумеется.

— Я просто подумала… на секунду показалось, что ты заинтригована. Он не давал тебе ту монету, знаешь ли. Нет нужды отождествлять себя с этими девчонками.

— Меньше всего я об этом думала!

Губы Цисуре сжались в тонкую линию:

— Я знаю, как ты заводишься из-за таких вещей…

— Не надо.

— Он не тот мужчина, который спас бы тебя в Арсамее, и сейчас он этого не сделает! — Увидев взгляд Сарай, Цисуре схватила её за руки. — Бросить горсть монет уличной крысе не делает его Святым.

— Я прекрасно это понимаю! — Сарай боролась с желанием кричать, и Цисуре вздрогнула. — Ты правда думаешь, что я запишу его в Святые из-за одного поступка? Ты…

— Ему так легко манипулировать тобой. Демонстрация праведного гнева или…

— Пожалуйста, просто прекрати.

— Послушай, я…

— Не надо этого говорить, — отрезала Сарай. — Если ты считаешь меня легковерной — пускай. Но не надо объявлять об этом на всю таверну.

— Ты постоянно злишься. — В глазах Цисуре заблестели слёзы. — Это такое разрушительное чувство.

Сарай обхватила голову руками:

— Прости. Я пойду.

— Нет! Просто выслушай меня. — Цисуре шмыгнула носом. — Четыре года назад, видеть тебя… такой… ты не представляешь, как мне было тяжело. Я могла бы выбрать гнев тогда, но я этого не сделала. И я… я присутствовала на одном из судов Тетрарха Аэлиуса. Истец был ужасен, обвинял Тетрархию во всех мыслимых преступлениях. Он даже выхватил клинок. Кадра сжёг бы его заживо, но Тетрарх Аэлиус не поддался на провокацию. Он просто приказал вывести его из зала суда. И я поняла, что это хороший человек, надёжный человек. Но ты не можешь сказать того же о Кадре. Его наследие — это кровь и безобразие. Ты не должна об этом забывать.

— Я не забыла. — Проблема была в том, что ей было всё равно.

Может быть, они с Цисуре не так уж отличались. В какой-то степени она действительно видела в Кадре воплощение той справедливости, о которой мечтала в детстве, при этом болезненно осознавая, что он — могущественный манипулятор. Цисуре видела безопасность в Аэлиусе, потому что он был полной противоположностью Маруса. Сарай подавила стон. Боги, мы же обе не в себе.

— Ты хоть что-нибудь нашла? — робко решилась спросить Цисуре.

Перед глазами всплыли Хельвус и Йовиан. Она покачала головой.

Подруга поморщилась:

— Прошло уже полтора месяца.

— Я стараюсь. Клянусь Умеренностью и Временем, я чувствую, что постарела на год с тех пор, как приехала сюда.

— Ты справишься. Ты всегда была сильной. — Цисуре обняла её. — Найди что-нибудь, чтобы засадить Кадру в шахты, и мы будем горбатиться на этой работе, пока не поседеем.

Тревога пробежала по её спине:

— Ты всё ещё думаешь, что он причастен к смертям Просителей?

— Он монстр. — Цисуре посмотрела на неё так, будто не могла поверить, что Сарай задала этот вопрос. — Это то, что делают монстры.

Когда она ушла, Сарай уставилась в свою тарелку, гадая, не попалась ли она в старую как мир ловушку, решив, что этот монстр может быть другим. Тысячи мимолётных образов пронеслись перед её глазами. Саркастичный, но никогда не оскорбляющий её. Вечно забавляющийся, но редко проявляющий искреннее веселье. Та глубокая, тихая манера, с которой он разговаривал с ней, почти нежная.

— Если бы это было правдой, — прошептала она. — Если бы это было правдой.

За соседним столиком раздался шумный смех, когда компания поднялась, собираясь уходить. Она уже готовилась сделать то же самое, как вдруг один из мужчин похлопал другого по плечу:

— В то же время завтра, Мартинус?

— Почему бы и нет? — Коренастый мужчина с внушительной бородой прихватил с собой круг сыра.

Она замерла. Мартинус. Стражник, который сжёг её записи. «Волосатый, как северянин», — сказал архивариус. Этот человек выглядел так, словно был родом из Арсамеи.

Не раздумывая, она подсела к его столику:

— Стражник Мартинус? У вас найдётся минутка?

— Бывший стражник, — дружелюбно поправил он, а затем, бросив один взгляд на её мантию, низко поклонился, смахивая крошки с туники. — Проситель Сарай, моё почтение.

Она сцепила дрожащие пальцы:

— У меня возникло несколько вопросов по делу, которое было ещё до времён Тетрарха Кадры. Архивариус Секретных Реестров рекомендовал мне обратиться к вам.

Его грудь выпятилась:

— Очень любезно с его стороны. Чем могу помочь?

— Что вам известно о Девушке из Сидранской башни?

Он вздохнул:

— Ах, это расследование, которое стоило мне карьеры. Я слышал, вы не из Эдессы. Она здесь легенда. — Он понизил голос. — Вы Проситель этого Квартала, так что вам не помешает знать: она не мертва.

Сарай напряглась:

— Погодите. Вы знали… — она осеклась, прежде чем выдать себя. — Девушка из Сидранской башни жива?

— Тогда об этом знали лишь несколько стражников и целителей. Всем остальным скормили ту же историю — из процедурных соображений.

— Вы не могли позволить её нападавшему узнать, что она жива.

Он выглядел довольным:

— Именно. Проблема в том, что она не могла вспомнить, как всё произошло, а Тетрарх Отус запретил проводить Сканирование.

Потому что он знал, что той ночью там был Кадра.

— Разве поиск в её воспоминаниях не был самым простым способом найти виновного?

Он покачал головой.

— Тетрарх Отус, да благословят его Эльсар, никогда не был склонен раскрывать подоплёку своих приказов. Спустя несколько дней он сказал нам, что она была работницей увеселительных заведений, и приказал прекратить расследование. — Мартинус откинулся на спинку стула. — Он только что потерял своего Просителя, поэтому я решил, что это говорит его горе, но потом он потребовал её записи. Я принёс их, а он взял и бросил их в камин, свалив вину на меня.

— Почему… — она с трудом пересилила боль в горле. — Почему он закрыл дело?

Мартинус пожал плечами:

— Классическая история. Девица лёгкого поведения спит с каким-нибудь богатым отпрыском, её бросают, и она идёт на крайности, устраивая сцену из каприза. Такое случается. Я не говорю, что это правильно. Но у него были свои причины. Это дело было проклятым.

— В чём это выражалось?

— Все целители, которые осматривали девушку, и все стражники, которые её допрашивали, исчезли за день до того, как он закрыл дело.

Страх поглотил её целиком. Она расстегнула внезапно ставшую тесной застёжку на воротнике.

— Они погибли?

— Сбежали из города. Даже записки не оставили. Это было настолько жутко, что я не стал возражать, когда он решил прекратить расследование. Но я остался единственным, кто знал, что она жива. — Мартинус уставился в свою тарелку. — На следующий день Отус тоже исчез. А я потихоньку вывез девушку из города.

— Как погиб Отус?

Он поморщился:

— Забит до смерти в переулке. Повреждения были ужасными. Руки в клочья. Лугенсы даже не могли предположить, что произошло.

Я могу. Сарай зябко сглотнула.

— Я слышала слухи, что… Тетрарх Кадра мог быть к этому причастен.

К её удивлению, он рассмеялся:

— Сомневаюсь. Он не ладил со своим стариком, но пришёл в ярость, когда тот умер.

— Разве не было никаких подозреваемых?

— Тетрарх Отус был слишком могущественен, чтобы простой преступник смог его одолеть. Мы предположили, что это иностранный шпион, но их практически невозможно поймать. — Он помедлил. — Проситель Сарай, я не знаю, что скрывал Отус и почему он сделал меня козлом отпущения. Я не хотел порочить его имя, поэтому принял обвинение на себя. Но скажу вам: было кое-что странное. Он заставил каждого, кто был в курсе, поклясться не говорить Тетрарху Кадре, что Девушка из Сидранской башни выжила. Отказался посвящать его в ход расследования.

Медленно, словно под воздействием магии, её голова повернулась к Мартинусу. Этого не может быть. Но слова нарастали в её голове, разрывая нервы. Потому что была лишь одна причина, по которой Отус скрыл бы правду от Кадры. Только один человек не должен был знать, что она пережила Падение.

Человек, который столкнул её.

— Нет, — прохрипела она.

— О, да. Одному Эльсар известно зачем, но Отус никогда не был добр к Кадре. Великий Тетрарх, но неважный отец. — Он строго посмотрел на неё. — И вы тоже не вздумайте рассказывать Тетрарху Кадре.

— Не расскажу, — её голос был натянут, как струна, готовая вот-вот порваться. — Спасибо за ваше время, Мартинус. И, если это имеет значение, я не думаю, что Тетрарх Отус заслуживал вашей верности.

Настояв на том, чтобы оплатить его обед, она сохраняла безмятежное выражение лица, пока не вышла из таверны. А затем её вывернуло прямо на траву.

Тетрарх Отус заставил каждого, кто был в курсе, поклясться не говорить Кадре.

Сплюнув на землю, она прислонилась к дереву, чтобы удержаться на ногах. Он не мог причинить вреда четырнадцатилетней девочке. Но разве она не слышала его голос, когда истекала кровью? Разве она не видела предостаточно доказательств его садизма? Он — монстр. Монстры именно так и поступают. Цисуре была права.

— Будь ты проклят, — выплюнула она, втирая ладони в глаза, словно пытаясь выдавить из себя этот образ. Вдали, высоко возвышаясь, виднелась цитадель Академии, а Аоранская башня тёмным дубинообразным силуэтом высилась на западе. — Ты манипулятивный, жестокий ублюдок.

Она не знала, сколько времени простояла так, согнувшись пополам, пока приближающиеся голоса не заставили её отступить туда, где она привязала Каэлума.

Тетрархи приближались к таверне во всём своём официальном величии. Кассандана слабо улыбнулась на какую-то фразу Тулла, хотя глубокие тени под её глазами выдавали, что она предпочла бы оказаться в любом другом месте. Аэлиус милостиво склонял голову перед прохожими и пожимал руки тем, кто подходил его поприветствовать. А позади всей процессии шёл он. «Паршивая овца» Тетрархии. Статуи бывших монархов на крепостных стенах Эдессы выглядели куда более живыми и эмоциональными, чем он.

Глубокий, медленно разгорающийся гнев вырос внутри неё, пока не выжег дотла её прежнее онемение. Ей нестерпимо хотелось впечатать кулак в его лицо, пока этот аристократический нос не раздробится в кровь. Но были способы получше, чтобы причинить ему боль. Вскочив на Каэлума, она вонзила пятки в бока коня и помчалась прочь. В нескольких шагах от главных ворот Аоранской башни она спрыгнула на землю, тяжело дыша.

Думай. Взгляни на факты. Кадра знал, что она жива, когда приказал дать ей новое лицо. Почему же Отус солгал ему о её смерти?

Потому что он знал, что это сделал Кадра. Она горько усмехнулась. Чтобы уберечь приёмного сына от тюрьмы, он уничтожил все записи и превратил её в «мёртвую проститутку», лишь бы его склонный к убийствам подопечный не узнал, что она выжила. Скорее всего, он подкупил целителей и стражников, чтобы те покинули город и хранили тайну её выживания. Эдикт, который все они соблюдали бы, даже после того, как он и его Проситель погибли. А что до Мартинуса, который казался неподкупным и преданным своему Тетрарху — Отус просто разрушил его карьеру. А она сама стала легендой.

Тогда почему Кадра убил Отуса и своего Просителя, несмотря на все эти усилия?

Ей было всё равно. Он разрушил её жизнь. Она разрушит его. Сарай уставилась на Аоранскую башню, пытаясь собрать силы, чтобы ворваться внутрь и разнести всё в щепки. Желчь снова подступила к горлу, когда гладкая ткань мантии Кадры коснулась её кожи. Расстегнув пуговицы, она швырнула мантию на землю и вытащила свой ключ.

— Проситель Сарай. — Фигура отделилась от теней на мощёной дорожке. Она выставила ключ перед собой, словно это могло служить хоть каким-то оружием.

Гайус поднял руки в знак примирения. — Прошу прощения за то, что вторгаюсь. — Он тяжело вздохнул. — Тетрарх Кадра меньше всего хотел бы, чтобы я это делал, но я не могу оставаться в стороне. Вы действительно верите, что он стоит за смертями Просителей? То, что вы видели в нём, разве совпадает с этим образом?

Страх вспыхнул мгновенно. — Ты подслушивал наш разговор с Мартинусом? Ты следил за мной?

— Не намеренно, ясно? Я услышал имя Отуса и решил, что вы спрашиваете о слухах. А вы явно расстроены, поэтому…

— Почему ты следишь за мной?

Он выглядел неловко. — По приказу Тетрарха Кадры, но это для вашей же безопасности! — поспешно добавил он, когда её руки сжались в кулаки. — Хельвус держит вас на прицеле. Половина мужчин в той таверне были из Гильдии Металлов, а вы были в изоляции. Если вы умрёте…

— Виноватым сделают Кадру, — закончила она. — Хочешь знать, что за человек мне открылся? Я… — Она сглотнула, едва сдерживая слёзы.

«Ты всегда была сильной», — с горечью как-то сказала Цисуре. Возможно, даже слишком сильной. Но это было неправдой. Она была не столько сильной, сколько способной притуплять чувства перед лицом худшего, с горьким фатализмом наблюдая, как каждый удар находит свою цель. Она похоронила в себе всё, что причиняло боль и вызывало ярость, став осторожной и замкнутой. Это работало годами. Пока не появился он.

Она невзлюбила его, даже вопреки тому, что поневоле восхищалась его острым, как лезвие, умом, его железной выдержкой и тем, как каждое его движение было наполнено бессознательной грацией человека, привыкшего к насилию. Часть её испытывала тихую гордость, когда он называл её «своим Просителем», в их молчаливом согласии относительно порочности закона. А теперь она могла винить лишь себя в том, что погрузилась в это слишком глубоко.

— Я не могу понять, где в нём настоящее, а где — фасад, который заставляет всех вокруг заискивать перед ним, — отрезала она, находясь на самом пределе самообладания.

— Разве он хоть раз искал всеобщего одобрения? — потребовал ответа Гайус. — Я работаю с ним с тех пор, как он был начинающим иудексом, и уже тогда его ум работал как стальной капкан. Но я никогда не видел, чтобы он делал что-то лишь ради того, чтобы кому-то понравиться. А ты видела?

Поражённая, она замерла. Она приписывала его поступки желанию понравиться, потому что именно это влечение и притянуло её к нему. Но убийство гильдейцев, охранявших рабов-должников, вместо того чтобы арестовать их, сокрытие её Сканирования Хельвуса — ничего из этого не пошло бы ему на пользу, если бы стало достоянием общественности.

— Он всего лишь человек, Проситель Сарай. У него самый острый ум, который я когда-либо имел честь знать, но он — лишь человек. Почему ты продолжаешь вести себя так, будто он само Воплощение Обмана?

Потому что, если он просто человек, наделённый сверхъестественной хитростью, а не злобный манипулятор, то у неё нет защиты против всего, что она к нему чувствует. Если она позволит себе поверить в его возможную невиновность в Падении, а окажется неправа — это разрушит её.

Что бы ни отразилось на её лице, это заставило Гайуса поспешно отступить на шаг и извиниться за то, что он ещё больше её расстроил. Когда он ушёл, она побрела по дорожке, пытаясь привести мысли в порядок. Вспышка алого цвета привлекла её внимание. У края дорожки стояла статуя. Она подошла ближе и замерла в благоговении.

Безумие, запечатлённое в мраморе: перед ней возвышался Лорд Гнев, подняв меч и направив его на невидимого врага. Ярость исказила его черты в оскале. Его полированные доспехи сияли в лунном свете, а багровая полоса окрашивала щит.

Лучшего стража для Аоранской башни было не найти. Презираемый и почитаемый, Гнев занимал противоречивое положение в пантеоне Высших Эльсар. Большинство не видело пользы в милости этого бога в цивилизованном мире. Конечно, эти люди редко задумывались, насколько тонка оболочка цивилизации. Она почувствовала странное родство с этим неземным ликом. В тишине между полночью и рассветом, когда истина жаждет сорваться с языка, она опустилась на колени перед статуей, отчаянно нуждаясь в доверенном лице.

— Помоги мне, — прошептала Сарай. — Я… я неравнодушна к монстру. Я не осудила его, хотя знаю, что Тетрархия жаждет найти хоть какую-то трещину в его броне. Я даже не знаю, можно ли доверять моим воспоминаниям, — её голос дрогнул, — или я настолько полна гнева, что исказила всё вокруг.

Его безумные глаза, казалось, спрашивали, есть ли что-то плохое в самой ярости.

— Большинство сказали бы, что есть. Она поглощает тебя целиком, если слишком долго смотреть в её бездну.

Исправитель Ошибок. Эта мысль внезапно ворвалась ей в голову. Один из древнейших титулов Гнева, происходящий из легенды в Кодексах, которая гласила, что некогда он был Лордом Справедливости. Дав человечеству законы, чтобы помочь им служить друг другу, он стал ожесточённым и разочарованным, когда люди использовали эти же законы для развязывания войн и оправдания зверств. Спустя десятки тысячелетий Справедливость сошла с ума, породив Гнев. Лишь одно из его прежних имён осталось: Исправитель Ошибок. Там, где Справедливость потерпела крах, Гнев исправлял то, на что у закона не хватало мужества.

Ярость, но с мужеством и сдержанностью. Эти слова мягко легли в её сознании. Она сделала неровный вдох, слёзы катились по щекам. Боги никогда не говорили с ней. Не так, как они, судя по всему, говорят с клириками. Но пока она склонялась перед богом гнева, и тишина стирала её смятение, она подумала, что, возможно, они не оставили её окончательно.