ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Звук сапога рядом с её головой вырвал её из забытья.

Она сжалась, ожидая возвращения той агонии, что утянула её на дно. Но она не чувствовала… ничего. Открыв глаза, она уставилась на закованного в броню мужчину, возвышавшегося над целителями, которые склонились над ней. Очередной посетитель, и, судя по блеску его доспехов, важный.

Она нахмурилась, когда он достал богато украшенные наручники и застегнул их на её запястьях. Как будто она могла куда-то уйти. Она не осознавала, что произнесла это вслух, пока мужчина не присел рядом с ней, с неприятным лязгом металла о металл.

— В конце пути каждый хочет куда-то уйти, — ледяной шёпот проник прямо в её сознание.

Её дыхание перехватило при виде его красных радужек.

— Только не я, — тихо сказала она, удивившись, что голос её слушается. Часть её понимала почему. — С меня хватит. Я буду рада уйти.

Очертания Смерти стали расплывчатыми:

— Твои целители этого не хотят.

Она вцепилась в наручник:

— Я хочу уйти. Там, в прошлом, меня больше ничего не ждёт.

Смерть выглядел заинтригованным:

— Откуда тебе знать? — его фигура снова размылась. Долго посмотрев на целителей, он отстегнул наручник. — Возможно, в другой день.

— Нет, — прошептала она, но фигура растворилась в дожде, оставив её наедине с целителями. А затем вернулась боль, когда они привели её в чувство.

Сарай оделась, совершенно лишенная эмоций. Ей было плевать на этот сон. Ей было всё равно, было ли это воспоминание — если так, то бесполезное, без единой зацепки. Она молчала всю дорогу до очередного базара, игнорировала испытующие взгляды Кадры и высидела десяток судебных заседаний, а затем ещё десяток. Ей было ни до чего. У неё не осталось ничего.

После Падения она очнулась, когда команда целителей собирала её по частям, в окружении нескольких стражников, которые, как она верила, искренне заботились о её благополучии. Ярость, боль, страх — она прошла через всё это, но стражники обещали, что нападавший заплатит. До третьего дня.

Они внезапно перестали давать ей еду. Вопросы стали грубыми.

— Послушай, нам плевать, с кем ты спала, но это дело может запятнать репутацию Академии, так что мы хотим его закрыть. Тебя кто-то столкнул? Или ты прыгнула сама?

— С чего бы мне прыгать? — её голос дрожал.

Он фыркнул:

— С такой жизнью? Раздвигала ноги перед всеми подряд. Кто бы не прыгнул? С кем ты была связана? Кто оплачивает твоё лечение?

— Кто оплачивает моё лечение? — спросила она, но в ответ получила лишь молчание.

В тот же день расследование было прекращено, и её бросили в повозку, отправив обратно в Арсамею. Если бы план, который она вынашивала тогда, сработал, она бы копила монету за монетой, поступила в Академию в тридцать лет, потратила четыре года на обучение в качестве Просителя. И обнаружила бы, что её записи исчезли. Игра по правилам не принесла ей ничего. Самое ироничное заключалось в том, что если бы не её проклятый нападавший, переключившийся на убийства Просителей, она бы не оказалась здесь так быстро. Жизнь — это шутка.

Поднимающееся солнце возвестило полдень. Она потёрла ноющие виски, раздумывая, не попросить ли у стражника глоток воды. Слева от неё глаза Кадры сузились, когда он заметил это движение, задержавшись на её лице. Огласив свой вердикт, он поднял руку.

— Мы закончили, — объявил он толпе, которая недовольно загудела.

Она уже начала собирать вещи, когда промокший от пота стражник протиснулся мимо неё, чтобы поклониться перед Кадрой.

— Я только что получил известие, — выдохнул он. — Это Глава Гильдии Металлов Хельвус.

Она потерла место, куда стражник ткнулся локтем. Если бы только поклонники Кадры хоть немного уважали её. Чувствуя внутри пустоту, она закончила с судебным решением, протиснулась сквозь толпу и прислонилась к Каэлуму, гадая, судьба это или выбор — всегда оставаться снаружи, наблюдая со стороны.

Это была проблема, которую Кадра не понял бы. Его избиратели обожали его, а стражники ежедневно сбивались вокруг него в стаю, подобную волчьей. Она даже не могла высмеивать их преданность, вспоминая ту ледяную силу, которую чувствовала от него сама. Он излучал харизму, лишённую эмоций, но способную затянуть любого на свою орбиту. Люди хотели видеть Кадру своим лидером. Какое право она имела подозревать его, если единственным доказательством его зла была полуразмытая память, порождённая тем же разумом, что вызвал в воображении встречу со Смертью?

— Сарай. — Слово, идеально произнесённое, коснулось её затылка.

Она вздрогнула, вцепившись в гриву Каэлума. Конь окинул её мрачным взглядом, пока она разворачивалась к Кадре.

— Что? — пробормотала она. Мудрость и Гнев. Слышать своё имя, произнесённое этим голосом, было достаточно, чтобы довести святого до греха.

— У нас инцидент у Децимуса. Ты мне понадобишься.

Истина.

— Не думала, что вам кто-то нужен, Тетрарх Кадра. Тем более я. Больше месяца назад вы оспаривали моё назначение в Аэквитасе.

— И с тех пор мы связаны.

— Верно, — усмехнулась она, пытаясь пристегнуть сумку к седлу. — Связаны с Просителем, которого, как знает весь Ур Динье, вы не хотели.

Вздох. Затем его руки обхватили её, забирая седельную сумку и закрепляя её на месте. Воздух наполнился ароматом апельсинов и дорожной пыли, чернил и сухого пергамента.

— Я не хотел Просителя, — медленно сказал он, и эти слова не ранили. Не теперь, когда она уже так много потеряла. — Я хотел тебя.

Её щит онемения треснул. Зажатая между конём и человеком, чьё существо казалось гранитным, она проглотила тысячу вариантов одного и того же вопроса и кивнула.

— Если вы так говорите.

Брови Кадры сошлись к переносице, пронзительные глаза долго удерживали её взгляд, прежде чем он сел на своего коня. Она последовала за ним на дорогу, и этот вопрос отдавался эхом с каждым стуком копыт: Почему?

Спешившись у дома Децимуса, Сарай настороженно огляделась. Полуразрушенный, но уютный дом, который она помнила, лежал в руинах. Входная дверь приняла быструю смерть от чьего-то сапога, табличка с именем была сорвана. Половина черепицы на крыше была разбита. Она с тревогой пересчитала лошадей, привязанных по периметру. Пятеро посетителей.

— Что здесь произошло?

— Мои люди следили за Децимусом с момента нашего визита, — Кадра привязал их лошадей.

— Чтобы увидеть, в опасности ли он, или чтобы понять, опасен ли он сам?

— И то, и другое. Сначала не было признаков ни того, ни другого.

Изнутри дома донёсся грохот. Она вздрогнула, и её осенило. Несмотря на то, что Йовиан погиб пять месяцев назад, никто не пытался навредить Децимусу. Беда не пришла бы к нему без веской причины.

Ужас сковал её:

— Что он сделал?

— Напился до беспамятства и обвинил Гильдию Металлов в убийстве, — сухо произнёс он, с видимым весельем глядя на то, как она выругалась. — Они нашли повод заставить его об этом пожалеть. Наше присутствие ограничит ущерб.

Дерьмо. У них даже петиции не было. Она запустила руку в запутанную косу.

— То есть ты хочешь сказать, что наши полномочия ограничены?

Взгляд, который он на неё бросил, был наполовину язвительным, наполовину мрачным:

— Так гласит закон.

Услышав крик изнутри, она обменялась взглядом с Кадрой и бросилась внутрь. В доме царил хаос: мебель была изрезана и раздроблена в уродливой демонстрации ярости. Она думала, что ничто не может быть хуже пьяных дебошей Маруса, но это было куда страшнее.

Гильдеец, разбивавший вазу, заметил их и усмехнулся:

— Похоже, у тебя есть друзья в высоких кругах, Децимус.

Стоя на коленях у ног другого гильдейца, Децимус поднял голову, его лицо было искажено слезами:

— Тетрарх Кадра, — всхлипнул он.

— Тетрарх Кадра, — эхом отозвался знакомый голос. Прислонившись к стене, Хельвус поднял руку, унизанную перстнями; на его шее светилось не менее десяти ожерелий.

— Хельвус. — В глазах Кадры вспыхнул холодный блеск. — Я слышал, вы притесняете гражданина.

— Разумеется, нет. — Хельвус не выглядел смущённым. — Это недоразумение. Децимус тут неверно истолковал свои права. Мы исправляем ситуацию.

— Какого рода недоразумение требует уничтожения его дома в качестве исправления? — потребовала она.

Хельвус приподнял бровь:

— Неужели та самая девица, которая выступала против вас перед Аэквитасом? Тетрарх Кадра, вы более великодушны, чем я думал, позволяя ей околачиваться рядом.

— Неужели? — улыбка Кадры заставила каждый волосок на её теле встать дыбом.

— Ну, она живёт с вами. — Хельвус присвистнул. — Полагаю, у всех нас свои предпочтения.

Кадра бросил на неё беглый взгляд, словно только сейчас осознал её пол, и что-то в её груди сжалось.

— У некоторых больше, чем у других.

Она сникла, онемение начало возвращаться. Конечно, ему всё равно. Она ничего и не ждала. Он был льдом насквозь. Но сегодня её броня была слишком тонкой. У неё под ногами разверзлась бездна, а она цеплялась за край обрыва. Потому что всё это было бессмысленно. Она проводила по пятнадцать проклятых часов каждый день, исполняя роль компетентного Просителя, только чтобы такие люди, как это воплощение жадности, относились к ней так, будто она всё ещё «туннельная крыса».

Время замедлилось, пока она смотрела на съёжившуюся фигуру Децимуса, молящего о пощаде среди руин своего дома — ведь закон позволял всё, кроме справедливости. И ей стало всё равно.

Она повернулась к Хельвусу:

— Если вы действуете в рамках прав Децимуса, то у вас не должно быть проблем с тем, чтобы объяснить нам, зачем вы здесь.

— Вы никогда не видели процедуру банкротства? — Хельвус усмехнулся. — Совершенно законно.

— На каком основании?

— Недавно мне стало известно, что покойный брат нашего Децимуса был должен моим людям небольшую сумму. Мы забираем дом в счёт уплаты долга.

Каждое его слово было резким, неприятным звуком:

— Это стало вам известно до или после того, как Децимус обвинил вас в убийстве в таверне?

Он ухмыльнулся:

— Я не понимаю, о чём вы.

Ещё один диссонирующий толчок в груди.

— А я знаю, что вы лжёте. У вас есть хоть какие-то доказательства этого «долга»? Что-то, кроме ваших слов?

Хельвус одарил её недоверчивым взглядом, прежде чем повернуться к Кадре:

— Не могли бы вы сообщить своему Просителю, что она вмешивается в мои законные права?

— У вас их нет, — отрезала она. — Йовиан никогда не был вам должен.

Хельвус вздохнул:

— Пожалуйста, скажите своему Просителю, что это не суд и она не может допрашивать граждан по своему желанию.

Она повернулась к Кадре, чей взгляд всё это время был прикован к ней; между его бровей залегла складка.

— Пожалуйста, сообщите Главе Гильдии, что Проситель не ограничен в праве на допрос только рамками суда, и что ему необязательно носить на себе все кольца, которыми он владеет. Это бельмо на глазу.

Губы Хельвуса сжались в тонкую линию:

— Допрашивайте сколько угодно, это пустая трата магии. Здесь нет петиции, не так ли, Децимус? — Выдернув его на ноги за ворот туники, он закинул руку на плечи сжимающегося от страха человека. Сердце Сарай ушло в пятки, когда Децимус покачал головой.

Хельвус торжествующе ухмыльнулся:

— Ваши услуги не требуются. Децимус знает, что он мне должен.

Из кабинета Йовиана донёсся грохот, и Децимус зарыдал ещё сильнее.

— Дом ваш, — выдохнул он между всхлипами. — Пожалуйста, перестаньте его разрушать.

— Вот и всё. — Хельвус потирал руки. — А это уже деловое соглашение, имеющее юридическую силу. Тетрарх Кадра, у моих людей, которым был должен покойный, есть документы. Будьте так любезны засвидетельствовать их.

Она знала, что это глупо. Это был не притон рабов-должников, куда Кадра мог пробраться тайком и залить всё кровью. Был полдень. Им противостояли четверо гильдейцев и Глава Гильдии, и у них не было оснований для вмешательства, так как Децимус не просил о помощи. Но она всё равно повернулась к Кадре с безмолвной мольбой.

Его суровое выражение лица, казалось, смягчилось, прежде чем он едва заметно покачал головой. Затем он исчез в кабинете, оставив её наедине с крайне самодовольным Хельвусом.

Тот некоторое время изучал её:

— Думаю, ты мне нравишься. — Сделав шаг ближе, он схватил её за подбородок, выглядя раздражённым оттого, что она вздрогнула. — Стой смирно. Дай-ка посмотрю. Да, думаю, ты сгодишься.

Мурашки пробежали по её коже от его прикосновения, волосы на затылке встали дыбом.

— Чувство не взаимно.

— Это необязательно. — Его хватка усилилась. Она с трудом подавила дрожь. — Давай я упрощу тебе задачу.

Его вторая рука скользнула ей в карман. Она почувствовала тяжесть, монеты звякнули, когда он вытащил руку.

Она застыла, глядя на горсть золотых ауреев, которые он ей сунул.

— Мне это не нужно.

— Можешь поторговаться о сумме позже. Язык у тебя острый, но я позволю тебе это, так как ты новенькая. Тебе есть что доказывать. Хорошо. Впереди несколько дел, которые мне нужно уладить. Справишься — дам больше.

Она смотрела на его слабый подбородок, хитрые глаза, на отсутствие хоть чего-то человеческого на его лице. Этот человек мог зарезать Йовиана и Ливию и сбросить её с Сидранской башни. Неужели именно так заключались сделки об их жизнях? Горстка монет, и все закрывали на это глаза? Её записи — пепел, её месть безнадёжна. Потому что человек с властью решил, что её жизнь не имеет значения.

Её ярость выплеснулась через край. Замки клетки в её голове сорвались. Я просто хочу отдавать, — сказала она Кадре в свою первую ночь в Эдессе. Но она ошибалась. Единственные, кто преуспевал — это те, кто брал. Она взглянула на свои дрожащие руки. Тогда я тоже могу брать.

Она одарила Хельвуса ослепительной улыбкой:

— А почему бы и нет?

— Я знал, что мы придём к соглашению. — Его голос стал елейным. — Должен сказать, твоё представление для Тетрарха Кадры было впечатляющим.

— Ну, я выступаю каждый день, — она рассмеялась. Её голос ожесточился. — Позволь мне показать тебе.

Она вцепилась в руку, лежавшую на её плече, и с силой рванула её в сторону. Прежде чем Хельвус успел вскрикнуть, она вдавила его лицо в разорванную подушку и прижала голову. Один удар сердца — и она полоснула большим пальцем по острому краю разбитой вазы. Ещё один — и она вытерла кровь о его ухо.

Затем она нырнула в его разум.

Открыв глаза в библиотеке с безупречно расставленными книгами, она ухмыльнулась. Ну, благодарю, Хельвус. Перебирая фолианты пятимесячной давности, она вытащила один с простой надписью: «Йовиан». Мир вокруг растворился.

Он никак не мог привыкнуть к тому, как эти трупы разлетаются на куски. Хельвус ковырял в зубах, стоя перед башней Сидран и наблюдая, как дождь смывает кровь, сочившуюся из тела Йовиана.

— Упакуйте его.

Двое головорезов, которые вызвались добровольцами, замялись, выглядя испуганными. Встретив его нетерпеливый взгляд, они завернули труп в мешковину и застыли, нервно переминаясь.

— Вы ждёте, что я понесу его? — потребовал он. — Вы хотели, чтобы вам доверяли. Это важнейшее задание. Будут и другие подобные дела, и я найму кого-нибудь получше, если вы на такое не способны.

Подавив рвотные позывы, олухи взвалили тело на себя. Прогремел гром, и один из них с тревогой взглянул на небо.

— Мы в безопасности. Они всё обеспечат. — Он придержал дверь, пропуская людей в башню Сидран, и повёл их к шкафу для мётел на первом этаже. Втиснувшись внутрь, он поддел люк, который якобы вёл в подвал.

— Семнадцать ступеней до самого низа, так что считайте внимательно, — предупредил он.

Наклонив тело, люди стали спускаться, шепотом отсчитывая шаги. Он захлопнул люк за их спинами. Час спустя они вышли в переулке за пределами Академии, так что ни один стражник или маг не проявил любопытства.

— Закопайте тело под парой книжных шкафов. И потише, чтобы брат не проснулся.

— Глава Гильдии, — пробормотал один из бандитов. — Как это поможет Гильдии?

— Всё, что угрожает скутам, угрожает нам и угрожает нашим клиентам.

Люди закивали, очевидно, ничего не поняв. Жаль, но их всё равно придётся убить. Он вытер руки. Одна ночь и три тела.

Она с газом вынырнула из головы Хельвуса. Я так и знала.

Её пальцы бешено дрожали: воспоминание о Йовиане, распростёртом на булыжной мостовой, было таким же ярким, как и признание Хельвуса. Всё, что угрожает скутам, угрожает нам и угрожает нашим клиентам. Скуты, которые лишены логики; Гильдия Металлов, которая их производит; Хельвус, инсценирующий самоубийства Просителей, и его таинственные клиенты. Они — убийцы.

— Ты, грёбаная сука! — взревел Хельвус.

Она отступила назад, успев увернуться от его размашистого удара, как раз в тот момент, когда дверь в кабинет распахнулась. Кадра ворвался в комнату, его глаза были устремлены на неё.

Хельвус указал на неё, тяжело дыша:

— Я этого так не оставлю. Она посмела — ты посмел просканировать меня. — Его палец угрожающе ткнул в воздух рядом с её лицом. — Знай: я подам петицию. Ты отправишься в шахты, ты, северное, невоспитанное…

— Глава Гильдии Хельвус, я не понимаю, о чём вы. — Лицо Сарай выражало крайнее смятение. — Я лишь подхватила вас, когда вы споткнулись, чтобы вы не ударились головой о пол. Проникновение в разум без согласия — это серьёзное обвинение. — Она обернулась к гильдейцам, которые всё это время находились в кабинете. — Кто-нибудь из вас видел, как я проникала в его сознание? — спросила она с искренним участием.

Они выглядели ошеломлёнными. Она позволила тишине затянуться, наблюдая, как Хельвус становится багровее своих мантий. Ей нужно было остановить его до того, как он подаст петицию. Если её подвергнут допросу — она обречена.

— Видите? У вас нет доказательств, — она притворилась возмущённой. Понизив голос, чтобы слышал только он, она добавила: — Так сколько трупов Просителей вы вывезли через Сидранскую башню?

Он замер. Она с трудом удержалась от смеха. Полезла в карманы и вытряхнула монеты, которые он ей предложил. Они со звоном посыпались на пол, где его люди с жадностью уставились на золото.

— Благодарю за щедрость, но мне это не нужно. Возможно, вашим людям нужнее. — Она мило улыбнулась. — А теперь насчёт этого дома, Глава Гильдии. Есть ли способ переубедить вас?

— Ты играешь в опасную игру, — прошипел Хельвус.

— На самом деле, я надеюсь на «деловое соглашение, имеющее юридическую силу», — процитировала она его слова. — Что скажете насчёт прощения долга? Это сотворило бы чудеса для вашей репутации. «Хельвус Великодушный». — Она произнесла тише: — «Хельвус — убийца Просителей».

Он побледнел:

— Ты не знаешь, что натворила. Думаешь, это знание даёт тебе власть? Оно убивало людей и поважнее тебя. Теперь твоя очередь.

Он вылетел из дома, выкрикивая приказы своим гильдейцам следовать за ним. Мужчины посмотрели на золотые ауреи на полу, затем друг на друга. Через несколько секунд они исчезли.

Её силы иссякли, оставив лишь пугающее осознание того, что она совершила. Боги, спасите меня. Вот почему она запирала свою ярость на замок. У высвобождения гнева всегда была своя цена.

Онемев, она выслушала благодарности Децимуса, отказавшись, когда он предложил ей в качестве компенсации скутум Йовиана:

— Я не могу. Ваш брат, должно быть, ждал его месяцами.

Спустя долгое время она извинилась и вышла наружу. Отвязывая Каэлума, она поняла, что дрожит. Проникновение в чужой разум — опасный талант, требующий благоразумия. Его злоупотребление каралось сурово. Если Хельвус подаст петицию — а он всё ещё мог это сделать — она отправится в шахты. Я по-настоящему влипла.

Тихие шаги приблизились. Она не могла взглянуть Кадре в глаза с того момента, как он вышел из кабинета. Теперь у неё не было выбора. Повернувшись, она молча уставилась в землю.

Она заговорила первой:

— Я не должна была этого делать. У меня нет оправданий. И, поверьте, я осознаю, что меня ждёт. — Она расправила плечи. — Если вы собираетесь уволить меня до того, как Хельвус подаст петицию, я не буду вас винить.

— С какой стати мне это делать, если ты так хорошо справляешься?

Истина. Она наконец посмотрела на него. Его суровое лицо не выглядело ни капли сердитым.

— Я копалась в голове Хельвуса против его воли!

— Неортодоксально, но я последний человек, который стал бы упрекать тебя в нарушении закона.

— Это не вызволение рабов-должников! Я злоупотребила своей властью!

— Или её следовало использовать именно так? — он кивнул в сторону заплаканного Децимуса, стоявшего в дверях. — Стал бы Хельвус слушать, если бы ты вежливо попросила?

Она узнала отголосок собственного ответа Цисуре после нападения Хариона. Значит, ты слушал.

— Если бы все поступали так, как я сейчас… — она осеклась, издав звук досады, осознав, что он загнал её в угол. — Чёрт возьми, Кадра!

— Вот она ты, — в его хриплом голосе послышалось торжество.

Она смотрела, как морщинки у уголков его глаз собираются в лучики, а жестокость исчезает, уступая место чему-то, подозрительно похожему на восторг. Кадра всегда был для неё ошеломляющим, подобно арсамейскому волку, и столь же опасным. Но сейчас этот мужчина выглядел просто разрушительно.

— Вот почему я выбрал тебя. — Он был так близко, что она видела капельку чернил на его челюсти. — Вот кого я видел на Облачении.

— Кого-то, у кого гнева больше, чем мозгов?

— Кого-то, кто мог бы разрушить целую страну.

Она отстранилась:

— Всё снова сводится к тому, что я могу сделать для тебя, верно? Ну что ж, Кадра, я в шаге от отправки в шахты. Вот что бывает, когда пытаешься что-то разрушить.

— Тебя не отправят. — В его устах это звучало как свершившийся факт.

— Я только что видела, как Хельвус и его люди тащили Йовиана через проход в башне Сидран! Он по уши погряз в убийствах Просителей. Даже ты можешь не справиться с таким противником.

Кадра не выглядел удивлённым:

— Хельвус могущественен. Я тоже.

— Это то, что я должна делать? — горько спросила она. — Прятаться за спинами сильных мира сего?

— Используй меня. — Его голос звучал гипнотически. — Я стану твоим щитом.

Её сердце бешено заколотилось:

— Зачем?

Он произнёс это с тихой серьёзностью:

— У тебя тоже есть сила. Пользуйся моей, пока не обретёшь свою. Не оставляй никому выбора, кроме как услышать тебя.

Она не смогла сдержать смешок:

— Мужчине легко это говорить. Влиятельные люди, вроде тебя, всегда заставляли таких, как я, заковывать себя в корсеты покорности, чтобы просто выжить. А потом вы же нас обвиняете, когда это становится нашей второй кожей.

— Я не обвиняю тебя. — Его слова коснулись её щеки, вызвав непроизвольную дрожь. — Я говорю, что с твоим гневом всё в порядке. И я буду стоять за твоей спиной, когда ты решишь дать ему волю.

Ошеломлённая, она искала слова и не находила. Что-то опасное и могущественное билось в её груди — пленённая птица, молящая о свободе. Она жаждала услышать эти слова восемнадцать несчастных лет.

Её дыхание согревало лицо рваными выдохами:

— Означает ли это, что я выбираю тебя?

Его улыбка стала шире:

— Только если ты сама так скажешь.

В дюйме от его пугающе жёсткого, жестокого лица она поняла, что не так стоична, как думала. Арсамея заморозила её чувства, но этот город и этот человек заставляли их полыхать. Ей нестерпимо хотелось запустить пальцы в его чёрные волосы, притянуть его к себе и сквозь зубы выдохнуть, что он поселился в её мыслях, преследовал её в ночных кошмарах, и что она готова на всё, лишь бы узнать, кто он такой — чтобы решить, вырвать ли ему сердце из груди или отдать своё.

Вместо этого она протянула руку и почувствовала, как его ладонь — большая и крепкая — сомкнулась вокруг неё:

— По рукам.