Я перевернулась на спину. Сквозь занавешенное окно едва пробивался свет. Кровать казалась холодной. Не потому, что отопление работало слабо. Просто рядом мог быть жар Боудена. Его тепло могло всю ночь ласкать мою кожу. Но вместо этого я легла одна. Компанию мне составлял лишь Стивен Кинг. Даже Гизмо меня бросил, устроившись на собачьей лежанке рядом с Пичес.

Я спустила ноги с кровати, встала и подошла к окну. Отдернув штору, я изумленно открыла рот. Моих прекрасных гор больше не было видно. Вершины скрывали густые серые облака, а снег несся плотными потоками. Землю, вчера лишь слегка припорошенную, теперь полностью укрыло белым покрывалом.

Я поспешила из спальни.

— Боуден?

Он, пошатываясь, вышел из своей комнаты и потер глаза.

— Ты в порядке?

— Ты проверял прогноз погоды перед тем, как мы вчера уехали?

Он кивнул.

— Сегодня обещали небольшой снег. Завтра солнце.

Я схватила его за руку и потянула к входной двери. Стоило ее открыть, как на нас обрушился порыв ледяного воздуха.

— По-моему, это не небольшой снег.

Намело уже не меньше полуметра, и снег продолжал быстро прибывать. Глаза Боудена округлились.

— Черт. Мы отсюда не выедем.

— Ты говорил, домик нашел Хейз?

— Да. Он принадлежит его другу.

— Хейз знает, что мы здесь. Когда снег прекратится, он пришлет снегоуборочную машину.

Позвонить все равно было невозможно. Связи здесь не было совсем. Я шагнула внутрь и закрыла дверь.

— Надеюсь, ты привез достаточно еды на случай, если мы застрянем.

Боуден ухмыльнулся.

— Ты с кем разговариваешь?

— И о чем я только думала? На кухне наверняка хватит запасов, чтобы пережить ядерную войну.

Он пожал плечами.

— Лучше перестраховаться.

Я подошла к лежанке и пристегнула Гизмо колеса.

— Ты нигде не видел лопату? Гизмо утонет в таком снегу, если не расчистить ему дорожку.

— В прихожей есть. Я сам.

Он уже направлялся к маленькой кладовой у входа. Я пошла следом, накинула куртку и сунула ноги в зимние сапоги прямо в носках. Боуден сделал то же самое и вышел наружу.

Я последовала за ним, прижав Гизмо к груди. Ветер ударил нам навстречу, и Боуден разразился ругательствами.

— В Лос-Анджелесе такой погоды почти не бывает, да?

Он быстро расчистил для Гизмо небольшой участок.

— Точно не бывает.

Я опустила своего маленького монстра на землю, и он поспешил сделать свои дела. Гизмо знал: в снегу нужно двигаться быстро. Пичес побежала следом и тоже не стала задерживаться.

— Не думаю, что Пичес когда-нибудь двигалась так быстро. Обычно она обнюхивает все на свете.

— Она не глупая. Здесь чертовски холодно.

Я поспешила поднять Гизмо, и мы направились обратно к домику.

Боуден прислонил лопату к стене, понимая, что она еще понадобится. Едва мы вошли, как сразу сняли зимние вещи. Боуден направился к камину.

— По крайней мере, дров у нас полно.

На заднем крыльце лежали целые ряды поленьев. Их хватило бы на несколько недель. Когда огонь разгорелся, Боуден снова поднялся.

— И чем занимаются во время метели?

Я улыбнулась.

— Нам нужны горячий шоколад и настольные игры.

Боуден швырнул карты на стол.

— Ты бессовестно жульничаешь. Не знаю как, но жульничаешь. Колода крапленая?

Я не смогла сдержать смех.

— Ты сам ее нашел. Как я могла ее подменить?

Он подозрительно прищурился.

— Может, ты заранее ее сюда подложила.

— Я даже не знала, где находится это «сюда». Ты поставил меня перед фактом, помнишь?

Боуден что-то недовольно проворчал себе под нос.

— Ты ужасно проигрываешь. Знаешь об этом?

Он свирепо посмотрел на меня.

— Ты бы тоже ужасно проигрывала, если бы за весь день выиграла только две партии в джин-рамми.

Его полное изумление этим фактом заставило меня рассмеяться еще сильнее.

— Видимо, джин-рамми — не твоя игра.

— Видимо, нет, — пробормотал он.

Я оглядела комнату. Мы весь день провели у огня, ели, играли в карты и разговаривали. Все казалось таким обычным. Передышка, в которой я, как оказалось, отчаянно нуждалась.

— Как насчет чего-нибудь другого?

— Покер на раздевание? — с надеждой спросил Боуден.

Я фыркнула.

— Не совсем. Позволь мне сделать твой портрет.

Он напрягся, и мне тут же захотелось забрать свои слова обратно.

— Забудь. Глупая идея…

— Нет. Просто… у меня было не так много хорошего опыта с фотографиями.

— Я понимаю.

Я могла лишь представить, как давит ощущение, будто нельзя выйти из дома без преследующих тебя фотографов. Неважно, что я занималась совсем другим. Камера все равно оставалась камерой, направленной ему в лицо.

— Давай.

— Боуден…

— Нет, я хочу понять, как ты это делаешь.

Несколько секунд я смотрела на него, пытаясь уловить скрытый смысл. Видела только искренность, пусть и с легкой нерешительностью.

— Захочешь остановиться — просто скажи.

Боуден кивнул.

Я поднялась и принесла из спальни сумку с фотоаппаратом. Меньше чем за минуту выбрала нужный объектив. Он идеально подходил для тусклого света в домике. Серое небо не прояснялось весь день. Даже теперь, когда наступила ночь, снег не собирался прекращаться.

— Отодвинься на пару шагов. Ближе к огню.

Боуден послушался.

— Немного повернись сюда.

Я показала рукой.

Свет от пламени идеально лег на его лицо. Оранжево-золотистое сияние напоминало то тепло, которое я всегда ощущала рядом с Боуденом. Я быстро сделала пробный снимок, проверяя настройки.

— Подожди, я не был готов.

Мои губы дрогнули в улыбке.

— Это просто пробный кадр. Я проверяла свет и настройки.

— А.

Он ненадолго замолчал, изучая меня.

— Что ты обычно говоришь своим моделям?

— Обычно мы просто разговариваем.

— О чем?

— Чаще всего я сама подхожу к ним, потому что чувствую в них какую-то боль.

Я потеребила ремешок фотоаппарата.

— Звучит ужасно.

— Нет.

Боуден перенес вес на одну сторону, наклоняясь ближе ко мне.

— Ты почувствовала родство. Захотела вывести эту боль на свет.

— Тебе не кажется, что я пользуюсь людьми?

— Ты заставляешь тех, кто не хочет с тобой говорить или фотографироваться?

— Нет.

Боуден убрал волосы со лба.

— Я знал это еще до того, как спросил. Ты даешь людям возможность выпустить боль. Создаешь безопасное место, где они могут сделать это так, как им удобно.

От его слов у меня сжалось в груди. Боуден понимал меня. Не только то, чего я пыталась добиться своим искусством, но и то, что жило у меня в сердце.

— Хочешь пройти через это со мной?

В его карих с зеленью глазах мелькнула тревога.

— Да.

Одно это слово стало подарком. Я подняла фотоаппарат, опираясь локтями на колени. Я сидела на полу.

— Ты сам решаешь, что выпустить наружу. Представь что-нибудь. То, от чего хочешь освободиться.

Глаза Боудена двигались из стороны в сторону, словно он перебирал мысленный альбом. Его кадык дернулся.

— Хорошо.

— Просто удерживай этот образ. Легко, не цепляясь. Сосредоточься на деталях. По одной за раз.

Я нажала на кнопку спуска. При первом щелчке Боуден слегка вздрогнул, но вскоре привык к звуку. Я меняла положение, пробовала разные ракурсы. Видела проблески эмоций, бурлящих под поверхностью, но этого было недостаточно. Он по-прежнему держал их мертвой хваткой.

— Расскажи, что видишь, — тихо попросила я.

— Кариссу.

Голос Боудена звучал надломленно.

— Какой она была, когда мы росли. Когда между нами появилась эта детская влюбленность. В тех отношениях нам и следовало остаться.

У меня защемило сердце от этой утраты. От невинности, которую у них отняли столькими способами.

— Опиши мне эту картину.

— Мы у моих родителей в Биг-Суре. Летом она иногда приезжала с нами. Стоит на краю утеса. Волосы развеваются за спиной, светлые пряди мечутся на ветру. Потом она оглядывается через плечо. Никогда не видел ее счастливее.

Следующие слова дались Боудену с трудом.

— Не знаю, почему она не смогла остаться такой. Может, я что-то сделал. Как-то ее подвел.

Первый проблеск настоящей боли вырвался наружу. Я нажала на кнопку спуска.

— Ты ее не подвел.

В глазах Боудена вспыхнуло другое пламя. Оно говорило о глубоко укоренившейся ярости.

— Ты этого не знаешь.

Я сделала еще один снимок.

— Назовем это обоснованным предположением.

На его челюсти дернулся мускул.

— Она мне изменяла.

Я замерла. Палец застыл, но я не опустила фотоаппарат, оставаясь за его защитой.

— Мне так жаль…

— Не нужно меня жалеть, — резко бросил он. — Я лишь говорю, что, очевидно, чем-то ее подвел. Оказался недостаточно хорош. Она ушла к другому. К наркотикам. Ко мне не пришла. Я бы попытался помочь.

— Знаю, что попытался бы. Но люди обращаются к наркотикам, чтобы заглушить себя, Боуден.

— Я знаю.

Он посмотрел на пламя, пляшущее в камине. Горе смешалось со злостью, и я сделала еще один снимок.

— Я так на нее злюсь. И чертовски по ней скучаю. Не по нашим отношениям, а по моей подруге. А потом чувствую вину за все это. Внутри меня варится отвратительное месиво.

Пока Боуден говорил, его рука сжалась в кулак, а костяшки побелели. Вот оно. Именно это я хотела показать миру. Что можно чувствовать все сразу. Каждую эмоцию, одновременно. Чтобы люди поняли: в том темном месиве, о котором говорил Боуден, нет ничего неправильного.

— То, что ее больше нет, не лишает тебя права злиться. И если ты понял, что вам лучше было остаться друзьями, это не значит, что тебе нельзя по ней скучать.

По щеке Боудена, покрытой щетиной, скатилась одинокая слеза. Это было слишком. Я не могла прятаться за объективом и не быть рядом с ним в этот момент.

Я отложила фотоаппарат и придвинулась ближе. Обхватила его лицо ладонями, ощущая колючую щетину и влажный след слезы.

— Ты любил ее так хорошо, как только мог.

— Мне следовало отпустить ее давным-давно.

— Возможно. Но не из-за того, что ты держался за нее, все это случилось. Карисса сама сделала свой выбор.

В глазах Боудена заклубилось что-то темное.

— Может быть.

Я провела большими пальцами по его щекам.

— Однажды ты это поймешь. Обязательно.

Он наклонился и прижался лбом к моему.

— Я впервые произнес это вслух. Что злюсь на нее.

— И каково это?

— Будто часть тяжести ушла с плеч.

— Иногда достаточно просто сказать это словами. Ничего не изменится, но ты разделишь свое бремя с другим человеком. И нести его станет немного легче.

Ладонь Боудена скользнула вверх по моей шее и скрылась под волосами.

— Я делюсь этим не с кем-то посторонним. Я делюсь этим с тобой. С человеком, который понимает меня лучше всех, кого я когда-либо встречал.

Сердце неровно забилось о ребра.

Боуден наклонился ближе, и между нашими губами осталось лишь дыхание. Он замер. Но его жар заставил меня самой преодолеть это расстояние.

Я впилась в его губы жадным поцелуем. В нем было признание чужой боли. Сочувствие и понимание. Но очень быстро все сменилось жаром и желанием. Потребностью в большем. Во всем, чем был Боуден. Во всем, что возникло между нами.

От вспыхнувших во мне ощущений перехватило дыхание. Меня охватила паника, и я резко отстранилась.

— Я… прости. Не стоило… Я не могу.

Я вскочила и поспешила в свою комнату.

Все потому, что Боуден Кавано заставлял меня чувствовать слишком много.