Телефон завибрировал в подстаканнике, когда я свернул с главной дороги на узкую, огибающую гору. Я нажал кнопку на руле, и механический голос зачитал сообщение:

— От неизвестного номера. Ты думаешь, что намного лучше меня. Но это не так. Карисса тоже не считала тебя лучше. В конце концов она выбрала меня. Меня…

Я нащупал кнопку и снова нажал ее. Даже в этом безжизненном голосе слышался тон брата. Меня затошнило. Я свернул к началу туристической тропы и опустил стекло. Мне нужен был воздух.

Я разблокировал телефон и уставился на экран. Пришло еще одно сообщение.

Неизвестный номер: Ты трус. Бегаешь и прячешься. Как думаешь, что случится, если пресса узнает, где ты?

Я заблокировал телефон и швырнул его на пассажирское сиденье. Грудную клетку сдавило, стало трудно дышать. Мне никогда не избавиться от Илая. Никогда не обрести свободу. Пальцы сжимались и разжимались на руле. Меня раздирало желание двигаться. Бежать, как и обвинил меня брат. Но лишь для того, чтобы уйти от него подальше.

Я поднял стекло, выбрался из пикапа и включил сигнализацию. Нужно было выплеснуть энергию, гудевшую в теле. Я не собирался идти в поход, но хотя бы был в ботинках и куртке. Пройдусь немного. Достаточно, чтобы успокоить бешеный пульс и унять дрожь в мышцах.

Я поднялся на тропу, взяв с собой лишь ключи. Стоило прихватить телефон, чтобы швырнуть его с обрыва. Столько предательства. Для Илая все это превратилось в одержимость. Он использовал любую возможность, чтобы унизить меня.

Если не считать горя из-за смерти Кариссы, именно здесь таилась большая часть моей боли. Илай был готов на все, лишь бы причинить мне боль. Собственному брату. И ради чего? Потому что я добился большего успеха в кино? Потому что мы с мамой и папой разделяли любовь к этой работе?

Илай перепробовал несколько профессий в индустрии развлечений. Актерство? На съемочную площадку нужно приезжать слишком рано. Продюсирование? Слишком много мелочей. Какое-то время он даже играл в группе. И был чертовски хорош, но в итоге это привело лишь к еще большему числу вечеринок. Ни одно занятие не продержалось дольше нескольких месяцев. В конце концов ему просто перестали давать шансы.

И каким-то образом в этом тоже был виноват я. В голове эхом звучал его голос:

— Они все хотят, чтобы я был тобой.

Когда-то мы были похожи. Нам нравилось одно и то же. Обычно это сводилось к тому, что мы носились за Кариссой по нашему участку в Брентвуде. Устраивали грандиозные игры в прятки. Летом они превращались в салочки с водяными пистолетами.

Папа ставил во дворе большую палатку, и мы ночевали там. Он рассказывал истории, а мы жарили зефир с шоколадом и печеньем. Несмотря на внимание прессы и давление, которое сопровождало жизнь на виду, детство у нас было хорошим.

Но в какой-то момент все изменилось. Возможно, в средней школе. Мы с Кариссой начали встречаться, а Илай связался с плохой компанией. С детьми, которым родители позволяли все и которые никогда не сталкивались с последствиями.

Я то сжимал, то разжимал кулаки, снова и снова прокручивая прошлое. Все те разы, когда мы с Кариссой расставались, а через несколько недель или месяцев она появлялась у меня на пороге в слезах. Что было бы, если бы я позволил ей уйти? Сказал правду? Что всегда буду ее любить, но мы плохо влияем друг на друга. Возможно, тогда Илай не зациклился бы на ней.

Но он зациклился. И теперь мне приходилось нести этот груз.

Я встряхнул руками и продолжил подниматься по тропе. Шаг замедлился, когда впереди, посреди поля, я заметил фигуру. Темно-каштановые волосы развевались на ветру, лицо было поднято к небу.

Я направился к ней, еще не успев осознать, что делаю. В ней была какая-то притягательная сила. Что-то внутри нее отражало что-то внутри меня.

Подойдя ближе, я увидел слезы на ее лице. И только оказавшись в нескольких шагах, заметил камеру. Камеру, за которой никого не было.

Гизмо поднял голову и радостно гавкнул.

Лейкен резко повернулась ко мне. Ее глаза расширились, а рука быстро стерла слезы. Я видел, как она снова возводит слои своей маски. Как осторожно прячет все, что пришла сюда выпустить наружу.

Я присел и почесал Гизмо за ушами, не сводя взгляда с прекрасной женщины передо мной.

— Джиллиан знает, что фотограф — ты?

Лейкен открыла рот, собираясь ответить, но тут же закрыла. Плечи ссутулились и опустились. Во всей ее позе читалось поражение. Я ненавидел видеть это чувство на ее лице. Не раздумывая, я шагнул ближе. Коснулся ее щеки и приподнял подбородок.

— Эй. Я никому не скажу.

Ее янтарные глаза сияли в свете позднего дня.

— Никто не должен знать.

— Почему?

— Только так я могу творить свободно.

Я несколько мгновений изучал ее, пытаясь найти нужные слова.

— Ты хочешь раскрывать правду о людях, но не желаешь, чтобы кто-то узнал, что именно ты ее показываешь.

Лейкен отвернулась от меня к горам.

— Значит, я трусиха.

Когда Лейкен отвернулась, моя рука соскользнула с ее щеки. Но даже без прикосновения ладонь продолжало покалывать. Я сжал и разжал пальцы.

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

— «Трусиха» — слишком сильное слово. Я скорее подумал, что у тебя очень развит инстинкт самосохранения.

Она рассмеялась, но в этом смехе прозвучала горечь.

— Пожалуй, это правда.

Лейкен подошла к своему снаряжению и надела куртку.

— Послушай, я буду благодарна, если ты никому не расскажешь. Я хочу, чтобы это оставалось только моим.

— Я уже сказал, что не расскажу.

Она присела, чтобы снять камеру со штатива, но колени подогнулись. Я среагировал мгновенно и поймал ее прежде, чем она упала.

— Черт, ты в порядке?

Лейкен вырвалась из моих рук и выпрямилась. Но ноги все еще дрожали.

— Все хорошо. Просто потеряла равновесие.

Но дело было не в этом. Ноги отказали ей и до сих пор не слушались.

— Лейкен.

— Я в порядке.

Она мастерски носила свои маски, но я видел напряжение у ее глаз и губ.

— Тебе больно.

— Всем нам больно, разве нет?

— Я сейчас не о душевных страданиях. У тебя что-то болит.

Она плотно сжала губы, а в глазах вспыхнул огонь. Господи, как же мне нравились ее упрямство и сила. Но больше всего хотелось, чтобы она хоть немного меня впустила. Возможно, даже позволила помочь.

— У меня всегда что-нибудь болит.

Она произнесла это так тихо, что я бы не расслышал, если бы ветер не донес слова до меня.

— Ты больна?

В голове промелькнула тысяча страшных вариантов. Рак. Какое-нибудь аутоиммунное заболевание.

— Я не больна.

Она снова повернулась к горам, в которых будто всегда искала опору.

— Тогда что случилось?

Я понимал, что испытываю ее терпение, но не мог не спросить.

— В старших классах я попала в автомобильную аварию. Очень серьезную. С тех пор мое тело так и не восстановилось полностью.

— Мне жаль.

Слова прозвучали до смешного беспомощно, но ничего лучше я придумать не смог.

— Врачи больше ничем не могут помочь?

Лейкен пожала плечами и снова посмотрела на меня.

— Уверена, они с радостью снова меня разрежут. Только после каждой операции становится хуже. Я научилась с этим жить.

Я стиснул зубы.

— И все равно одна ходишь в горы.

Хотя тело могло подвести ее в любой момент. Что случилось бы, не окажись я сегодня здесь? А если бы она упала на тропе и сломала лодыжку? Связь в этих местах почти не ловила.

— Я прихожу сюда, потому что это важно.

— Понимаю. Но что, если ты пострадаешь?

— Тогда любым способом доберусь до машины и вызову помощь.

На моей скуле дернулся мускул.

— Гизмо тебя понесет?

Лейкен рассмеялась, и этот звук согрел ту пустоту в груди, которая так долго оставалась ледяной.

— Будь у меня тележка, наверное, смог бы.

Я посмотрел на крошечного чихуахуа, который грыз палочку размером почти с половину его головы.

— Упорства ему точно не занимать.

— Нам всем стоило бы кое-чему поучиться у Гизмо.

— Даже не сомневаюсь.

Я окинул взглядом разбросанное по земле снаряжение и самого Гизмо.

— Ты все это сама сюда принесла?

— Я не инвалид.

— Я знаю. Но все это наверняка немало весит.

Лейкен стиснула челюсть.

— Я справляюсь.

— А что, если можно справляться легче?

Она прищурилась.

— Каким образом?

Я подарил ей свою самую обаятельную улыбку.

— Как ты относишься к личному помощнику?