1 сентября 1995 года; Москва, СССР
WASHINGTON POST: Попытка теракта в панамском канале
В американское информационное пространство просочились сведения о секретной операции спецслужб, которые, предположительно, предотвратили один из крупнейших террористических актов против транспортной инфраструктуры Соединённых Штатов.
По данным источников, знакомых с расследованием, ещё в мае было задержано торговое судно, перевозившее около 6 тысяч тонн чилийской селитры из Южной Америки во Флориду. Внутри груза сотрудники безопасности якобы обнаружили тщательно замаскированное взрывное устройство с системой дистанционного управления.
Следователи считают, что неизвестные намеревались привести бомбу в действие в момент прохождения судна через шлюзы Панамского канала. В замкнутом пространстве трюмов и при наличии мощного инициирующего заряда вся масса селитры могла усилить взрыв. По предварительным оценкам, детонация такого масштаба была способна полностью разрушить шлюзовые сооружения, вызвать неконтролируемый сброс воды из озера Гатун и вывести канал из эксплуатации на два или даже три года.
Последствия для Соединённых Штатов могли оказаться катастрофическими. Через канал проходят важнейшие гражданские и военные маршруты между Атлантическим и Тихим океанами. Перенаправление судов вокруг Южной Америки увеличило бы сроки доставки на недели, а совокупный ущерб мировой торговле и американской логистике мог исчисляться десятками миллиардов долларов.
Власти не раскрывают, каким образом была обнаружена подготовка к нападению, кто находился на борту судна и были ли произведены аресты. Неясно также, располагают ли спецслужбы сведениями о возможных новых атаках.
После инцидента досмотр проходящих через канал судов был значительно усилен. Проверки грузов и экипажей всё чаще становятся причиной многочасовых задержек и очередей у входов в канал. Администрация просит судовладельцев относиться к ситуации с пониманием, подчёркивая, что безопасность должна оставаться главным приоритетом.
Сообщение появилось на фоне целой серии загадочных происшествий последних шести месяцев: взрывов газовых и нефтяных магистралей, подозрительных обрушений мостов, аварий на промышленных объектах и повреждений подводных кабелей. По отдельности каждый случай может иметь техническое объяснение, однако некоторые аналитики полагают, что они всё больше напоминают цепочку связанных и тщательно спланированных атак на инфраструктуру западных стран.
Вторая половина августа — начало сентября стала периодом, когда умерла мировая страховая система. Страховщики — это фундамент, еще более надежный — теоретически, во всяком случае, — чем банки, они держат просто по закону у себя огромный запас ликвидности для покрытия страховых выплат в случае неожиданностей и фактически собирают свою долю со всех операций. Ведь страхуется все — падения, дефолты, отказы в выплатах со стороны контрагентов, ипотечные облигации, суда, самолеты, здоровье, пенсии, даже жизнь — все. И когда это все начинает разваливаться, страховщики тонут всем кагалом вместе с отраслью без всяких шансов на спасение.
Только за первые 20 дней августа мировая страховая отрасль потеряла примерно 1,3 триллиона долларов. Именно триллиона, я не оговорился. Не из-за выплат, никто ничего выплатить не успел даже, а потому что активы в акциях и облигациях превратились в тыкву. Такие мастодонты, как AIG и Lloyd’s, объявили о «технических трудностях» с выплатами по 10 августа — это означало де-факто дефолт по обязательствам. В нашей истории AIG спасли в 2008 году, залив туда 180 миллиардов, — просто для понимания масштаба проблем, — вот только тут это уже не имело смысла. Это как поливать пылающий дом из детского ведерка, масштабы примерно сопоставимы. Фактически половина крупных мировых страховщиков, работающих с крупными финансовыми институциями, просто разорилась, а вторая половина — те, которые ориентировались на другие сектора, — была утянута вслед за ними через механизм перестраховки.
Что такое перестраховка? Это когда страховщик часть рисков сам страхует в другой компании, та — третьей, эта — четвертой и так далее по цепочке. Это позволяет в случае, если что-то случится именно в твоем секторе, не уйти на дно, а разделить риски с «соседями». Ну и ты в случае чего подстрахуешь «коллегу». Такая себе альпинистская связка, позвольте мне такую метафору: десять человек идут в гору, и если один срывается, то остальные девять его вытаскивают. Но вот если срываются сразу пятеро из десяти, то они просто утянут за собой оставшихся. И такая структура фактически делает все страховые компании капиталистического мира более-менее связанными между собой. Вроде бы какое дело небольшому страховщику, который страхует автомобили, жилье и жизнь в немецкой глубинке? А оно есть, потому что он отдает свои риски на перестраховку выше, на средний уровень, там отдают еще выше, на глобальный. И в момент шторма оказывается, что мелкую компанию просто утащило на дно через эту связь.
А что значит отсутствие страховки в реальном мире? Это ведь не только финансовый инструмент воротил с Уолл-стрит, это суда, которые стоят на рейде и не могут зайти внутрь, потому что по нормам без страховки их портовые власти не пускают. Порты требуют залог в ликвидных активах на случай аварии, например, чего у судовладельца нет. Это самолеты, которые не летают, потому что лизинговые компании не готовы нести риски на себе. Вся логистика: железные дороги, логистические терминалы, трубопроводы, добыча полезных ископаемых, НПЗ, строительство.
В момент встала вся западная медицинская отрасль, которая базировалась на страховке. Больницы перестали принимать пациентов, кроме самых неотложных, которым приходили потом огромные счета, впрочем, деньги дешевели с такой скоростью, что это уже мало кого волновало. Остальных заставляют лечиться исключительно по предоплате, кто-то может себе это позволить, а кто-то — нет. Особенно плохо в этот момент стало в США, где медицинская отрасль давно стала нацелена не на лечение, а на раздувание стоимости для заработка на страховках. Страховки исчезли, а раздутые прайсы остались. Можно сказать, что в огромной стране с населением под 300 миллионов человек в моменте медицинская система просто перестала работать.
Перестали выплачиваться пенсии и значительная часть социальных пособий. Теоретически пенсионные фонды должны быть отделены от страховых, но фактически чаще всего это «одно и то же здание» просто с разными входами. Конечно, на практике оно несколько сложнее, однако результат-то вышел одинаковый. Пенсионные фонды, десятилетиями вкладывающиеся в ценные бумаги, неожиданно обнаружили у себя на балансе много «бубликов».
Правительства срочно начали принимать законы о самостраховании, о создании национальных страховочных центров, о государственных пенсионных фондах, просто чтобы не допустить коллапса в социальной сфере, но, во-первых, сделать это быстро оказалось не так просто, во-вторых, это только добавляло фрагментированности системе.
И тут фактически островком стабильности стал советский Госстрах, как это ни смешно. Нет, еще были китайцы, их страховщик People’s Insurance Company of China — тоже государственный, но там внутри Поднебесной тоже имелись все же проблемы с банкротствами экспортеров, поэтому им было не до выхода на глобальный рынок. Были страховые других более мелких соцстран, но масштабы там все же выглядели куда менее солидно. А вот Госстрах…
Госстрах не был связан с другими мировыми страховщиками, его сметающее отрасль цунами не зацепило, организация имела немалый опыт, в наличии были отделения во многих странах, а ее обязательства гарантировались государством. И не просто государством, а самым стабильным и надежным в моменте на планете.
Последнее всегда было скорее отталкивающей деталью, как и необходимость в случае проблем обращаться в советский же арбитраж, из-за чего иностранцы советской страховкой почти не пользовались, но теперь это стало величайшим преимуществом.
Советские суда и самолеты — вместе с союзниками — остались едва ли не единственными, которые могли свободно летать и заходить в порты. Неожиданно мир обнаружил, что надежность — это вам не буковки нарисованного кем-то кредитного рейтинга, а возможность реально исполнять свои обязательства несмотря ни на что.
К нам тут же потянулись иностранные компании, готовые страховать свои риски в том числе и за СР. С учетом СИРИУСа и наличия ликвидной валюты — пусть даже СР не были валютой в прямом смысле этого слова — СССР стал источником даже не каких-то услуг, а просто источником возможности вести международную торговлю и существовать.
— Ну что, ты готов?
— Ты чего, пап? Это же не настоящая школа, это же почти тот же детский сад! В школу я в следующем году пойду, — сын неожиданно проявил недюжинное хладнокровие в то время, когда глаза родителей в этот момент были откровенно на мокром месте.
— Ну тогда пойдем… Держи букет, подаришь учительнице.
— Зачем?
— Так принято, — сын с сомнением посмотрел на «веник» из традиционных осенних астр, но комментировать ничего не стал. Принято, значит принято.
1995 год стал очередным знаковым для советского школьного образования. Как уже упоминалось, с 1988 года мы полностью перешли на 11-летнее образование, дети теперь шли в школу с 6 лет, но при этом заканчивали как и раньше в 17. Нашему министерству образования этого, однако, показалось мало, и было выдвинуто предложение о том, чтобы сделать обязательным дошкольное образование с 3 до 6 лет.
Причин этому было несколько. Согласно собранной и представленной статистике, дети, посещавшие детские сады перед школой, лучше адаптировались к учебному процессу, имели меньше проблем с социализацией, реже оставались на второй год и чаще поступали в высшее учебное заведение. Тут, конечно, статистику эту можно было рассматривать немного по-разному, ведь и без обязаловки порядка 65% дошкольников в СССР так или иначе посещали детские сады, причем процент сильно зависел от места жительства: в городах он был на уровне 70–75%, а в деревнях — лишь немногим больше 50%, так что тут далеко не факт, что «впоследствии» означало «вследствие». Впрочем, ради справедливости, большая часть педагогов и педиатров все равно соглашались, что детские сады — это хорошо и полезно, так что тут особых разночтений не было.
Однако самой главной причиной, которая непосредственно подтолкнула нас к тому, чтобы запустить эксперимент по созданию «школьных детских садов», где детей 3–6 лет будут не только развлекать, но еще и аккуратно учить и готовить к школе, и даже «нулевых классов» непосредственно при школах, стало даже не это. Главной причиной неожиданно — действительно неожиданно для Советского-то Союза — стали мигранты.
В Турции, о которой давно не упоминалось, собственно, продолжалась вялотекущая гражданская война между несколькими фракциями. После активных боев начала 1990-х она вошла в «позиционную стадию», но никаких улучшений ни на первый, ни на второй взгляд не просматривалось, а с началом кризиса и уменьшением потока всякого рода благотворительных ништяков с Запада в Малой Азии местами стало совсем даже голодно и холодно. Ну то есть Турция — это, конечно, юг, но большая ее часть покрыта горами, и, например, зимой там температура легко может опускаться ниже нуля, это никого не удивляет.
И вот за прошедшие пять лет только в СССР с этой стороны приехало больше полумиллиона беженцев. Вроде бы полмиллиона для страны в 300 миллионов жителей — это не так много, но на практике даже такое количество породило заметные проблемы на местах. Далеко не все из приехавших желали социализироваться и встраиваться в общество, наши программы расселения активно саботировались, люди искали лазейки, чтобы образовывать общины, собираться в городах, пошли проблемы с религией и… образованием. Так как ехали к нам в основном сельские турки, многим из них система образования в Союзе не шибко нравилась, школа прогуливалась, отношение к ней было максимально наплевательским. В результате дети — благо система на цыганах уже была неплохо отработана — изымались, передавались в детдома и приемные семьи, но глобально проблему это не решало. По статистике, приезжие беженцы из Турции демонстрировали СКР на уровне 4–4,5, то есть примерно в два раза выше среднего по Союзу, то есть одними изъятиями этот вопрос было просто не решить. Тем более что изъять из семьи ребенка 6–7 лет — это достаточно сложная и травмирующая процедура, которая потом может повлиять на всю оставшуюся жизнь.
И вот тут появилась идея обязательных садиков с 3 лет. Зачем ждать проявления неадекватности родителей до 6 лет, если можно выявить ее в 3? Опять же вопрос языка — огромное количество турецких детей, которые воспитывались «среди своих», к первому классу школы, как оказалось, просто не знают русского. И как их учить хоть чему-то в такой ситуации? А тут мы закладывали себе лишних три года форы, и в целом затея эта выглядела весьма… разумно. Особенно если учитывать, что на фоне кризиса поток беженцев с юга — ранее почти иссякший — начал потихоньку вновь набирать силу. Пока еще практически незаметно, но тенденции уже настораживали, так что мы тут начали готовиться заранее.
— Добрый день, вы наша классная руководительница? — Конечно, приход в школу сына генсека вызвал тут достаточно заметный ажиотаж. При том что расположенное в Крылатском учебное заведение считалось более или менее «элитным», тут учились дети многих живущих на районе советских руководителей, генсек — это, конечно, несколько иной уровень.
— Да, Сережа, здравствуй, — она очень «по-взрослому» протянула ладонь сыну, которую тот, вообще не смущаясь, пожал. Ну а что, он поди уже успел со всем Политбюро перезнакомиться и половиной министров, что ему какая-то учительница. Немного замялся только когда вспомнил, что ей нужно букет отдать. — Проходи, садись, сейчас все соберутся и начнем.
— Я надеюсь, что с тем, что он сын генсека, у нас проблем не будет? — Я, конечно, еще собирался поговорить с директором, но классная она все же «ближе к народу», поэтому ее поведение тут даже важнее. — Я бы хотел, чтобы к сыну было точно такое же отношение, как к любому другому ученику. Не хуже и не лучше. Здесь он не сын генсека, а точно такой же ребенок, как и все другие. Если он будет задирать нос — прошу, сразу сигнализировать, ни в коем случае «не прогибаться».
В целом меня заверили, что проблем с этим не будет и учителя знают, как работать с разными детьми.
— А учитывая последние нововведения, теряется сам смысл в завышении оценок, поэтому… — Женщина только пожала плечами и улыбнулась.
— Ну да, ну да, для того все и затевалось, — кивнул я.
С 1995 года, опять в экспериментальном пока варианте, у нас должен был начать внедряться единая государственная аттестация — ЕГА, и я даже не знаю, почему это дело в итоге так назвали, — по итогам 9-го и 11-го классов. Знакомая по будущему система, которую правда тут несколько «оптимизировали», вовсе отказавшись от явно лишних в такой ситуации внутришкольных экзаменов. А так каждый выпускник должен был сдать пять предметов, из которых русский язык был обязательным и еще четыре — опциональных.
Вообще именно вузовская среда и именно аспект поступления в них в СССР всегда считался достаточно «коррупционно опасным», достаточно вспомнить количество анекдотов, которые касались поступления на желанную специальность «по блату». Причем в отличие от, например, торговой сферы, ловить нечистых на руку дельцов от образования получалось у нашей милиции крайне скверно.
Система ЕГА отлично синергировала с курсом на цифровизацию. Получивший вожделенные баллы выпускник вносился со своими результатами в единую общую по Союзу таблицу и мог прямо через СовСеть подавать заявку на поступление в любой вуз страны, что изрядно облегчало процесс и страховало подростка от ситуации, когда ты по какой-то причине пробиться на вожделенную специальность не смог и был вынужден тут же отправляться «топтать сапоги».
Забавно, что против ЕГА неожиданно — и достаточно логично, если вдуматься — выступили вояки. Ведь новая система не только уменьшала количество «не поступивших», но и ухудшала их качество. Для понимания: в 1995 году в Союзе было примерно 2,3 миллиона абитуриентов, а плановых мест в вузах — примерно 1,3 миллиона, что автоматически отсекало минимум миллион человек по причине нехватки для них мест. Однако если раньше огромное количество соискателей не поступали в МГУ — там был средний конкурс 5 человек на место — и потом эти все равно очень умные подростки вынуждены были терять год и идти в армию или на АГС, то теперь они могли выбрать альтернативный вуз, куда вступительные баллы им пройти позволяли. И вот так, пройдя несколько итераций «утруски», из списков поступивших вылетали не случайные неудачники, а тупо худшие по итогам сдачи ЕГА. Именно они и шли в армию. И, конечно, воякам такое падение качества призывного состава сильно не понравилось.
Конечно, ради того чтобы больше умных подростков отправлять в армию, менять ничего не стали, это было бы уже совсем странно, вместо этого посоветовал Варенникову посмотреть, какие еще должности можно перевести на контракт. Тем более куда «расти» там было: из полутора миллионов личного состава Сухопутных сил на контрактной основе в 1995 году служило около 800 тысяч, остальные все еще были призывниками.
— Хорошо, — выслушав объяснения женщины, я засобирался прощаться, потому как день был рабочий, я и так с трудом себе два часа выкроил на то, чтобы ребенка проводить первый раз в первый класс. Ну, вернее, в нулевой. — Серж! Не безобразничай, тебя вечером заберет мама.
Сын только улыбнулся и кивнул, демонстрируя неподдельный энтузиазм по поводу начавшейся для него «школы». Он еще даже не представлял, насколько быстро вся эта история ему успеет надоесть…