28 мая 1995 года; Нефтегорск, СССР

LE PARISIEN: Новый удар по Японии влияет на весь мир

Утром 28 марта японская столица пережила крупнейший террористический акт в своей послевоенной истории. Практически одновременно в нескольких поездах токийского метро был распылён зарин — боевое отравляющее вещество нервно-паралитического действия. По последним данным, погибли 124 человека, ещё более 14 тысяч получили отравления различной степени тяжести. Многие пострадавшие остаются в больницах, и власти не исключают дальнейшего роста числа жертв.

Подземная железная дорога, ежедневно перевозившая миллионы пассажиров, после нападения оставалась закрытой ещё двое суток. Полиция опасалась повторных атак и обследовала станции, тоннели и вагоны. Возобновление движения сопровождалось беспрецедентными мерами безопасности, однако вернуть токийцам ощущение порядка оказалось значительно сложнее, чем вновь запустить поезда.

Ни одна организация пока не взяла на себя ответственность за нападение. Между тем редакции газет японской столицы получили несколько десятков писем с угрозами, признаниями и требованиями разной степени странности — от освобождения неизвестных заключённых до немедленной отставки правительства и закрытия иностранных банков. Полиция полагает, что большинство посланий намеренно отправлено для того, чтобы запутать следствие и распылить силы правоохранительных органов.

Япония, и без того потрясённая землетрясением в Кобе и финансовым кризисом, отреагировала на теракт почти панически. Министр Полиции ушел в отставку. Новый премьер-министр Рютаро Хасимото также оказался в шаге от ухода, и лишь понимание того, что очередная смена правительства посреди общенационального кризиса окончательно разрушит остатки доверия, сохранило за ним пост.

Рынки ответили немедленно. Индекс Nikkei провалился ниже 6000 пунктов — к уровням, которых Япония не видела с 1980 года. Теперь он стоит менее 18 процентов от пика 1991 года. Сам по себе теракт, каким бы чудовищным он ни был для Токио, не способен уничтожить вторую экономику капиталистического мира. Но в нынешних условиях даже такое локальное потрясение превращается в спичку, брошенную в склад пороха.

Особенно раздражает то, что платить за японскую слабость приходится не только японцам. Банки Токио возвращают капитал домой, распродают зарубежные активы и сокращают кредитование, заставляя страдать рынки Азии, Европы и, разумеется, Франции. Французские предприятия теряют заказы и источники финансирования из-за системы, которую создавали не они и контролировать которую не могут.

Перспективы японской экономики сегодня выглядят предельно туманными. И всё меньше оснований верить, что её падение останется исключительно японским делом.

В первых числах апреля между Токио и Вашингтоном прошли очередные переговоры, о которых мы узнали по непубличным каналам. Американцы давили, чтобы японские экспортёры взяли на себя «добровольные ограничения» в стиле 1980-х, но, опять же, на дворе уже были 1990-е, времена поменялись. Никаких ограничений представители Страны восходящего солнца брать на себя не хотели: их бы не поняли собственные избиратели. У тех, надо признать и так имелось к правительству — что к старому, что к новому — не мало вопросов.

В ответ США ввели «временные ограничения» на доступ японских банков к ликвидности, ограничения на страхование и использование других финансовых инструментов. Заговорили о возможности введения «компенсационных пошлин». Фактически это было признанием развала глобализированного «западного мира» на отдельные куски, и в результате данные меры запустили ещё одну — какую уже по счёту: третью? Четвёртую? — волну кризиса. Японцы были вынуждены ещё активнее возвращать капитал на родину, от этого ещё сильнее страдали азиатские рынки. Индонезия, чья валюта к середине апреля девальвировалась в два раза, с 2200 до 4500 рупий за доллар, 9 апреля пережила настоящий шок, когда рупия за день провалилась до уровня в 18 000 рупий за доллар и в последующие дни продолжила дальнейшее сползание в бездну. Национальную валюту оказалось просто нечем поддержать. 17 апреля Джакарта объявила о невозможности исполнять свои внешние кредитные обязательства, став второй после Мексики большой страной, чей финансовый сектор «лёг» от шагающего по планете кризиса.

Падение Индонезии стало точкой отсчёта, после которой рынок уже перестал надеяться, что спасут всех, и вместо этого начались поиски самого слабого, который свалится раньше. Тот случай, когда не надо бежать быстрее медведя, нужно бежать быстрее товарища, с которым ты убегаешь от медведя. Умри ты сегодня, а я завтра.

Первым таким слабым звеном стал Таиланд. На самом деле он начал аккуратно тормозить исполнение внешних обязательств одним из первых и первым закрыл свой рынок для предотвращения оттока капитала, и, казалось, это должно дать какие-то бонусы, но… О том, что Бангкок приостанавливает выплаты по внешним кредитам и просит кредиторов начать переговоры о реструктуризации долга, было объявлено 23 апреля.

А дальше страны начали валиться, как костяшки домино: в Европе первой о своих «затруднениях» объявила Швеция, в Британии совокупность факторов в том числе и гибель наследника престола запустила процесс девальвации фунта и слива гособлигаций, в Южной Америке традиционно слабая в финансовом плане Аргентина отпраздновала 1 мая — с Днем Всемирной Солидарности Трудящихся, как говорится — четвёртый в XX веке дефолт. И хотя до конца века оставалось всего пять лет, имелось ощущение, что он будет не последним.

Нехватка доллара — и в принципе ликвидных активов — начала проявлять контуры будущей деглобализации. В конце апреля в Брюсселе было принято решение о создании клиринговой зоны внутри ЕС с прицелом на расчёты в «экю». Евро ещё не существовало, но это не значило, что европейские страны не смогут начать взаимную торговлю без него.

СССР же, получив в распоряжение невиданные ранее средства, стал настоящим «королём ярмарки». Держать доллар в закромах не было никакого смысла, в любой момент он мог начать девальвировать — запах распада мира на валютные зоны уже витал в воздухе, — и мы тратили заработанные средства как в последний раз. Сгребали патенты, технологии, заказывали на западных верфях постройку судов для своего флота, делали заказы на поставку оборудования, приобретали целые сырьевые месторождения и промышленные компании, начавшие банкротиться из-за отсутствия спроса. Торговых представителей Союза везде встречали как самых дорогих гостей, ведь фактически только у нас в моменте имелись лишние средства и мы готовы были давать предоплату — а это, как известно, лучший маркер надёжности контрагента — в 100 процентов.

И одновременно в обратную сторону мы почти перестали — только по остаточному принципу, когда иначе невозможно, по старым контрактам и с некоторыми партнёрами из самих США — принимать доллары. С марта 1995 года магистральным направлением стала экспортная торговля в сырьевых рублях. У нас как раз закончился длинный контракт на поставку газа по трубопроводу в ФРГ, и Бонн — как потом нам непублично рассказали хорошие люди, у нового главы ФРС это вызвало едва ли не инфаркт — за небольшую скидку согласился номинировать стоимость газа на следующие десять лет в сырьевых рублях.

Май 1995 года стал месяцем, с которого чётко стало видно, что биржевой и финансовый кризис по всей планете перешёл в плоскость реальной экономики. Начали останавливаться заводы, в портах стали застревать грузы, процесс прохождения цепочки деньги — товар — деньги начал отчётливо замедляться.

Экспортёры боялись отправлять грузы без подтверждения платёжеспособности контрагента, пошли запросы на предоплату, импортёры, конечно же, обеспечить полное финансовое покрытие часто были неспособны.

И наоборот — когда галопирует инфляция, бывает так, что товар просто невыгодно продавать, особенно если какие-то ресурсы для его производства ты покупаешь за границей за валюту. Купил за доллар, продал за франк, пока обернул сделку, заплатил налоги, все положенные выплаты, прошло время, франк ещё подешевел, и ты уже за вырученные деньги не можешь купить необходимое количество импортных ресурсов для производства новой партии товара. Ну и какой смысл тогда в такой коммерции? Лучше придержать товар или даже просто — доллары, чтобы в итоге не остаться ни с чем.

Такая ситуация привела к тому, что только за два квартала 1995 года, с января по июнь, объём мировой торговли, выраженный в долларах, упал на 34 процента. И всем было понятно, что даже эта треть — это далеко не дно кризиса, падение будет продолжаться, до какой-либо нормализации ещё очень далеко.

Отдельно стоит отметить ситуацию в Китае. После событий 1989 года, когда в Пекине власть взяли консерваторы и прикрутили краник «экономической открытости», в Поднебесной был взят курс на обеспечение в первую очередь внутренних потребностей. Да, росло производство, рос экспорт, в СЭЗ продолжали открываться компании с иностранным капиталом, однако ориентация на экспорт в этом варианте истории оказалась не такой однозначной, что и позволило Поднебесной в некотором смысле отделаться лёгким испугом.

Падение иностранных банков при жёсткой монетарной регуляции и фиксированном курсе юаня не так сильно отразилось на китайской экономике. Тут надо отдать должное функционерам из КПК: отреагировали оперативно и жёстче, чем многие их капиталистические коллеги, и ещё в феврале запустили цикл «превентивной» девальвации юаня.

Ещё в 1989 году Пекин был вынужден ослабить свою валюту с 3,5 до 5 юаней за доллар, потом, в 1991 году, была проведена масштабная реформа в банковской сфере, которая затронула и деньги. Там был создан межбанковский рынок, а официальный курс был приведён к фактическому, и юань подешевел до 8 за доллар. И вот в начале 1995 года, видя, что происходит вокруг, и уже чувствуя сокращение заказов, Пекин плавно посадил юань с 8 до 12 за доллар.

Это, конечно, ударило по импорту, однако дало некоторое пространство для дыхания экспортёрам. Успехом, опять же немалым, можно назвать удержание собственной финансовой системы от обрушения. Когда иностранные инвесторы начали массово выводить деньги, Пекин нашёл резервы и сумел обеспечить ликвидность на таком уровне, чтобы не скатиться в финансовую анархию.

— Сколько человек погибло?

— Сто сорок, ещё около пятисот ранены, товарищ генеральный секретарь.

Меня встречали прямо у трапа самолёта, чтобы пересадить на вертолёт и отправить к месту трагедии.

— Пока не совсем понятно, мы только начали разгребать завалы. К сожалению, доставить тяжёлую технику быстро практически невозможно. Да и просто спасатели только начали прибывать…

Для СССР же май 1995 года оказался омрачён трагедией в Нефтегорске. Конечно, я о ней помнил, вот только сделать с этим что-то для того, чтобы спасти всех, не мог. Землетрясение произошло ночью, когда все спали, объявить учения в это время было объективно невозможно. Единственное, что пришло в голову для того, чтобы заставить людей именно в этот момент выбраться из постелей, — это устроить большое шоу. Для этого мы договорились со сборной Бразилии и устроили большой товарищеский матч в Ташкенте. Там как раз стадион закончили реконструировать — фактически заново построили красивую и современную арену на 50 000 мест, — и вот туда привезли бразильцев. Почему в Ташкент? А чтобы по времени совпало: как раз когда в столице СССР девять вечера, на Сахалине час ночи, так что немало людей в этот момент не спало, сидело перед телевизорами. Это позволило сохранить немало жизней.

— Почему так много?

Мы залезли в вертолёт. В самом Нефтегорске подходящей полосы, конечно, не было, поэтому весь трафик шёл через Николаевск-на-Амуре и дальше 150 километров винтокрылыми машинами.

— Очень сильное землетрясение. Повезло, что несколько лет назад, после Спитака, комиссия, обследовавшая старую застройку, пришла к выводу о её полной несейсмостойкости и за эти пять лет большую часть населения успели переселить в новые дома. Свежие постройки в массе своей почти все выдержали толчки, а вот старые… — Сергей Шойгу покачал головой. — Там просто горы щебня, страшно подумать, что было бы, не начни мы перестройку посёлка…

Вот это вот «мы» мне, конечно, очень нравится, особенно с учётом того, сколько отговорок я успел услышать за прошедшие годы по поводу избыточности мер по предупреждению землетрясений. Казалось бы, Спитак должен был всех научить, но нет, ни хрена. Русский — он на самом деле очень интернациональный, но в данном случае именно русский — авось просто непобедим. Только прямая угроза посадок могла заставить чиновников шевелить булками. Да и то не всегда.

Ещё примерно через 40 минут мне открылся вид на пострадавший населённый пункт. Он фактически представлял собой такую себе «восьмёрку», состоял из двух кусков — старого и нового. Старые дома почему-то сносить не торопились, новые строили на небольшом отдалении, благо места на острове имелось, мягко говоря, с запасом, так что сравнить качество постройки даже для дилетанта теперь было совсем несложно. Построенные когда-то с нарушениями всех норм пятиэтажки выглядели почти так же, как когда-то в Спитаке. Если не знаешь, что тут ещё пару дней назад были здания, даже догадаться не так-то и легко.

— Просто ужас…

— И не говорите, товарищ генеральный секретарь…

Зачем я припёрся сюда? Очень просто: чтобы пинать чиновников. По той истории я помнил, что одной из причин большого количества жертв стала нерасторопность, а порой и откровенная пассивность местных начальников вкупе с плохой доступностью и отсутствием нормальной связи. Телефонный провод порвался во время землетрясения, рации оказались под завалами, а больше ничего и не было. Тут, в Нефтегорске, наличествовал пункт спутниковой связи, которая, впрочем, и не понадобилась, поскольку новое отделение милиции не развалилось «на запчасти» и вполне смогло подать сигнал бедствия без дополнительных танцев с бубном. Ну и просто действия нашего МЧС, спасатели которого регулярно мотались по всему миру, в том числе и для тренировки, оказались куда более слаженными и профессиональными, так что имелась надежда, что спасти тут получится куда больше народу…

Всего же по причине проблем с сейсмостойкостью во всём Союзе за прошедшие со времён Спитака годы было расселено больше 50 миллионов квадратных метров только жилых помещений, и ещё столько же планировалось вывести из эксплуатации в течение 14-й пятилетки. Да, дорого, но жизни людей — всяко дороже.

Приход лета 1995 года не принёс никому успокоения, наоборот, экономический и промышленный кризис начал активно выплёскиваться в политическую плоскость. По всему миру начали одно за другим падать правительства, люди, чувствуя себя ограбленными — а в таких случаях финансовые власти всегда предпочитают спасать систему за счёт фактически населения, — начали выходить на протесты. Кое-где — в странах победнее, к тому же жёстко зависящих от импорта продовольствия, — стало просто голодно, цены на продовольствие на полках магазинов начали улетать в космос.

И опять первыми ласточками тут стали страны Юго-Восточной Азии. Тут дорогу остальным проложил Таиланд, где приход кризиса мгновенно убил бурно развивавшуюся до этого строительную отрасль. Нужно понимать, что в 1994 году эта страна выросла на поразительные, сравнимые с тем же Китаем, 10 процентов ВВП. Занятость приближалась к 100 процентам, более того, начался процесс привлечения трудовых мигрантов из Мьянмы и Лаоса, в Бангкоке массово строились новые небоскрёбы, недвижимость дорожала, это направление стало популярным у туристов. При этом, как водится в условиях дикого капитализма, ни о какой соцзащите речи практически не шло, поэтому, когда «бахнуло», стройки остановились, туристический поток иссяк как по мановению палочки.

При этом промышленность формировалась как «сборочная» — тут из-за дешёвой рабочей силы открывали свои предприятия японские и корейские компании — и экспортно-ориентированная. И понятное дело, что условная «Сони», когда ударил кризис, в первую очередь бросилась спасать материнские активы в самой Японии, а продукция сборочного завода в Таиланде стала никому не нужна. Можно уверенно сказать, что летом 1995 года нормально работал в стране только сектор сельского хозяйства, но он занимал около 10 процентов экономики и, конечно, сгладить падение всего остального не смог.

Безработица с 1 процента за четыре месяца скаканула до 15 процентов. В июне начались протесты, люди выходили на улицы, высказывая своё недовольство правительством и — о ужас — даже самим монархом, который в стране был почти священным. Попытки полиции силой прекратить демонстрации привели только к ожесточению толпы, начались погромы, стали гореть машины. Премьер-министр Чуан Ликпай, который пришёл к власти как раз после протестов 1992 года, когда народ заставил уйти захватившего власть Сучинду Крапраюна, фактически оказался в таком же положении и был вынужден подать в отставку. Вот только толпу это успокоить не могло — отставка правительства никак не могла помочь потерявшим работу людям, — и уже 23 июня в Бангкоке случился переворот. Власть взяла военная хунта генерала Вимола Вонгванича, объявившая о формировании правительства народного спасения.

Лучше от этого дела в экономике не пошли, но зато новые попытки гражданских выступлений уже в конце июня были подавлены пулемётным огнём по толпе, что привело к сотням погибших и временной «капсуляции» страны не только в экономическом, но и политическом смысле. Пошла волна национализации банков и крупнейших предприятий, была введена карточная система распределения продуктов. Можно сказать, что событий в Таиланде стали таким себе примером в миниатюре тех событий, которые в ближайшее время ожидало очень много стран в мире.