Через несколько дней, так и не найдя квартиру, я решила передать Лу предложение Николо.

– То есть мы все будем жить вместе? Втроем?

– Да, – подтвердила я. – Николо не такой уж плохой.

– Шутишь? Наверняка это его идея.

– Но она вполне разумная, – настаивала я. – Нечестно вышвыривать Николо только потому, что он тебе не нравится. К тому же вряд ли он позволит себя выгнать.

– Не понимаю желания остаться там, где его все презирают, – фыркнула Лу.

– Я не презираю, – возразила я. – Да он и не особо стремится, чтобы его любили. Если честно, он очень похож на тебя. Ты бросилась бы переезжать, если бы кому-то не нравилась?

Казалось, Лу серьезно озадачил мой вопрос.

– Ну уж нет, – наконец заявила она. И затем бесстрастно поинтересовалась: – Ты считаешь, что мы с Николо похожи?

– В чем-то. Поэтому вы и ссоритесь. Если честно, я думаю, что он тебя боится.

Она выглядела довольной.

– Не знала, что вы с Николо так сошлись.

– Мы не сходились, – сказала я. – Но по нему и так все видно.

Смирившись с тем, что Николо никуда не денется, Лу принялась обсуждать мое предложение. И выдвинула единственное требование: я должна взять на себя уборку и мелкий ремонт в гостиной, которая фактически становилась моей комнатой. Я согласилась, поскольку ничего не имела против уборки. Мы решили, что я буду платить восемьсот долларов в месяц за угол в гостиной, что снижало плату Лу и Николо до тысячи двухсот с каждого.

С Джеймсом я больше не переписывалась с той ночи после Хеллоуина, когда мы с Николо пили молоко. Каждый день приходилось сдерживаться, чтобы не отправить сообщение. Поймав себя на том, что тянусь к телефону, я отдергивала руку и воскрешала в памяти момент, когда мы практически остановились на трассе, сзади сбились в кучу и сигналили машины, а Джеймс застыл на водительском сиденье. Затем вспоминала, как он впервые при мне помахал пальцем и Силвер уткнулась в него носом, а Джеймс гордо улыбался до ушей. Я мысленно перебегала от одной сцены к другой, пока в руках не появлялась вялость или они вовсе не теряли чувствительность.

После, воспользовавшись моментом искусственно вызванной слабости, я заходила в интернет, чтобы посмотреть жилье. Тяга к чтению описаний дорогих домов никуда не делась и даже не уменьшилась перед лицом реальной необходимости найти новую квартиру. Наоборот, просмотр роскошной недвижимости стал священным, и я каждый раз оставляла его на сладкое, предварительно прошерстив обычные объявления.

Теперь необходимость в этом ритуале отпала, и я почувствовала облегчение, смешанное с печалью от бесполезности моего достижения: словно окончила начальную школу. Первым делом Лу поставила мне задачу разобрать вещи из импровизированного комода, который я соорудила у нее под столом из старых коробок. Я сидела на полу, осторожно доставая содержимое и распределяя по категориям в аккуратные кучки.

Разворачивая вещи, я поймала свое искаженное отражение в ножках стула и сама себе улыбнулась. Улыбка растянулась по всей ширине металла, и ножки стула ощерились зубами. Отражение усмехалось, как бы говоря: «Ты уже близко, но поймать счастье не так-то просто!» Интересно, поймаю ли я счастье, если вернусь к Джеймсу, станут ли от этого зубы ровнее или вырастут до невероятных размеров.

Не верилось, что когда-то я считала жизнь с Джеймсом единственным путем к гармонии, словно его забота защищала меня от чувства собственной бесполезности и беспомощности. Но это точно была не любовь. Мне показалось важным рассказать ему об этом, но мое отражение, которое к тому моменту лишилось зубов и вытянулось, как сдувшийся шарик, решительно воспротивилось.

* * *

В тот вечер Николо вернулся с работы пораньше. В руках у него была куча пакетов с едой. Я только что подготовила место для кровати и сложила свои вещи в аккуратные стопки под окном. Николо посмотрел на надувной матрас, который я заказала онлайн в качестве временного решения, и удивленно приподнял брови.

– Ага, ты все-таки решила платить за квартиру?

– Ну да, ты был прав, – подтвердила я. – Лучшего варианта мне не найти. А что ты принес?

– Индейку. – Он достал из пакета огромную сырую тушку. – На День благодарения.

– Не думала, что ты из тех, кто празднует День благодарения.

– Почему? Потому что это американская пропаганда, замаскированная под праздник? – Он фыркнул. – Мне нужно принести какую-нибудь еду на корпоратив на следующей неделе.

– И ты вызвался приготовить индейку?

– А это сложно?

– Да у вас даже духовка не работает.

– У нас не работает, – поправил он меня.

– У нас, – согласилась я.

Даже если он хотел всего лишь поддеть меня, я восприняла комментарий как признание, как прощение за мое долгое и болезненное внедрение в их с Лу жизнь.

– Она не всегда включается. Да и индейка туда не влезет. Придется готовить ее частями.

– Ты умеешь готовить индейку? – просиял Николо. – Значит, поможешь мне.

У нас с мамой был особый способ приготовления индейки. После Дня благодарения мы покупали тушку со скидкой, делили на кусочки и жарили понемногу каждый день. Обычно хватало на неделю, но последнюю индейку мы растянули на две.

– А почему после Дня благодарения?

– Они дешевеют. У нас всегда День благодарения наступал позже, чем у других. Зато мы лакомились индейкой всю следующую неделю.

Николо склонил голову.

– Какая милая традиция.

– И пропаганда тут ни при чем.

– Замечательно, – сказал Николо. – Вот и поможешь мне.

– Напомни, а зачем это мне?

– Считай, плата за то, что помог наладить тебе жизнь, – ухмыльнулся он. И хотя Николо преподнес объяснение как шутку, причина выглядела вполне разумной. Я не стала сразу отвечать, и его слова зависли в воздухе, красиво отдаваясь эхом от стен. Николо и правда мне помог. Скоро жизнь у меня наладится. Я подошла и обняла его.

– Ого, – удивился он. – Я ведь просто пошутил.

– Я действительно благодарна тебе, – призналась я.

– Тогда приготовь мне индейку.

Я почувствовала, как в затылке разворачивается приятное и едва уловимое чувство. Почти незнакомый человек узнал о том, что мы с мамой делали в ноябре. Меня попросили об услуге, и я что-то для кого-то сделаю. Я вспомнила, как Бруно нюхал под хвостом у Силвер, а Силвер лизала ему ухо. Мне не хотелось быть одной. Мне хотелось лизать чье-то ухо.

– Хорошо, – согласилась я. – Приготовлю тебе индейку.

В тот вечер Лу вернулась домой слегка навеселе и в прекрасном настроении. В последние несколько недель ее очень гламурная старшая коллега постоянно говорила, что свое тридцатилетие будет праздновать в июне на Сицилии, и неожиданно пригласила Лу.

– Сицилия в июне, – усмехнулся Николо. – Только вы и толпы туристов.

– Почему тебе вечно нужно все испоганить? – огрызнулась Лу.

– Для тебя стараюсь, – парировал он.

Лу хотела вступить в перепалку, но остановилась и повернулась ко мне:

– Вижу, ты устроилась.

– Да, – сказал Николо. – Теперь она часть нашей семьи.

– Мы с тобой не семья, – фыркнула Лу.

Он театрально надул губы.

– А вот сейчас было обидно.

– Кэти – мой друг, не твой.

– Думаю, ты удивишься, но и мой тоже.

Пора было положить конец их спору.

– Вы оба мои друзья, – выпалила я. – И не втягивайте меня, пожалуйста, в свой флирт.

Лу изумленно моргнула, а Николо нервно хихикнул. Может, не стоило так говорить, но я отчетливо чувствовала, что именно происходит. Лу сбежала на кухню. Я отправилась за ней.

– Прости, – сказала я, а она расхохоталась.

– Какого черта, Кэти?

– Ты не можешь заниматься с ним сексом, – пояснила я. – Я же только что переехала.

– Ты серьезно? Я не собираюсь заниматься с ним сексом, – возмутилась она. – Да и ты не только что переехала. Ты месяц спала в моей кровати.

Я положила руки на ее округлые, похожие на два шара плечи и с легкой грустью отметила, что они совсем не такие, как у Джеймса.

– Спасибо. Ты просто замечательная, – сказала я, и Лу поежилась от неловкости.

– А ты очень странная. – Она открыла шкаф. – Хочу еще вина.

Вина не оказалось, и она смешала в стопках малиновый ликер и содовую. Николо отказался от выпивки, но чокнулся с нами банкой изотоника. Несколько капель упали на ковер. Лу указала на красное пятно, затем на меня и щелкнула пальцами.

– Приступай к своим обязанностям.

– Лу, ты все-таки фашистка, – усмехнулся Николо.

Было весело смотреть, как они загадочно улыбаются друг другу. Я нагнулась и попыталась вытереть пятно своей рубашкой. Николо исчез на кухне и вернулся с полупустой бутылкой водки.

– Какого черта? Кто пил мою водку?

Мы с Лу встретились взглядами и рассмеялись.

Мне стало хорошо и спокойно. Появилось ощущение, что будущее мягко расстилается передо мной, а не мчится навстречу. Можно рассказать об этом Джеймсу, и он будет за меня счастлив. И я не лукавила, а по-настоящему поняла, что наконец совершила поступок сама, а не позволила чему-то со мной случиться. В комнате вдруг стало шумно.

Лу и Николо ссорились из-за колонки, которая автоматически подключилась к телефону Николо.

– Я догадывалась, – кричала Лу, – что ты пользуешься моей колонкой!

– А ты пила мою водку.

Пока они пререкались, я уселась на свой надувной матрас, сложенный, как квадратик оригами, и стала потягивать коктейль. Хотелось сохранить этот момент в памяти, но в конце концов я осознала, что даже при всем желании не смогу забыть сегодняшний вечер.

Каким-то образом Лу уговорила Николо попробовать малиновый коктейль. Он демонстративно глотнул и выплюнул напиток обратно в стакан, и несколько капель попали на рубашку Лу. Она потребовала, чтобы он выпил три стопки в качестве компенсации. К моему удивлению, Николо выпил. Лу зааплодировала.

Я чувствовала себя на своем месте. Здесь был мой новый дом. Дом, который я выбрала. Мне вспомнилась мама, годами жившая в красном доме, который она не выбирала.

Все это время я чувствовала свою вину за то, что выросла и бросила ее там, хотя только я и могла ей помочь. Но теперь мне открылось, что все попытки тщетны. Сколько ни старайся, никому не поможешь обрести гармонию. Не защитишь никого от его же жизни.

Я снова почувствовала в руке тот тяжелый быстрый мячик, который поймала, когда в последний раз отложила кисть. Но боли не осталось, лишь облегчение, а еще любовь – такая же, как в детстве. Даже лучше: любовь, наполненная сочувствием к маме, но избавленная от нашей вины и нашего стыда.

Я пошла на кухню, налила себе стакан воды и залпом выпила. Потом опять налила стакан и снова выпила до дна. Через закрытую дверь доносились музыка Лу и гул их с Николо разговора.

Я набрала мамин номер.

– Привет, – ответила она на втором гудке.

– Привет, мам.

– Ты мне звонишь.

– Знаю, – сказала я. – Я думала о тебе.

Она ничего не ответила.

– Хотела тебе сказать, – я налила себе еще стакан воды в надежде, что это придаст мне мужества, – что мне очень жаль. Прости, что не позвонила в твой день рождения. Прости за всё. За деньги, за то, как я сбежала в прошлом году, за то, что не сказала про Джеймса. Прости, что мы больше не близки.

– Ты пьяна? С чего вдруг такие признания?

Я рассказала ей про собеседования. Про Хольм, семейство Хартли и Изабель. И наконец рассказала про Силвер. Как я любила ее, какой маленькой и невероятной она была, а теперь по моей вине ее больше нет.

– Я пытаюсь тебе сказать, – говорила я, – что все это мне напоминает о тебе. Я постоянно о тебе думаю. Понравилось бы тебе, что ты сказала бы, посмеялась бы надо мной или расстроилась. Сможешь ли простить меня. Боюсь, ты решила, что я уехала и забыла про тебя, но всё совсем наоборот. Я без конца о тебе думаю.

Из крана капало. Я открыла его полностью, сосредоточившись на шуме воды. Пора было вешать трубку. И я почти повесила.

– Ты меня жалеешь, – сказала мама.

– Нет.

– Жалеешь. И всегда жалела. Но я тебя не виню. – Она помолчала. – Ты не должна была меня видеть такой.

Я представила ее отражение в зеркале. Спортивный топ, который я после не нашла и о котором мы никогда не говорили. Мы сейчас обе думали о том дне. Воспоминание по-прежнему было ужасным, но, к моему удивлению, уже не так тяготило.

– Я тебя не жалею, – повторила я. – Просто скучаю по тебе.

Мама молчала. Я улыбнулась: мне удалось ее удивить.

– Не говори глупостей, – наконец сказала она.

Стук в дверь.

– Открывай, ты сидишь там целую вечность! – завопила Лу.

– Ты не одна? – забеспокоилась мама.

– Ну да, я на кухне, – объяснила я. – Подожди секунду.

Лу раскраснелась, а льющийся сзади свет делал ее похожей на ангела. Она вцепилась пальцами мне в плечи и прошептала:

– Я его поцеловала.

Я постаралась придать лицу выражение крайнего удивления. Она захихикала, открыла холодильник и взяла с дверцы пакет с кусочками лайма. «Не надо», – прошептала я одними губами.

– Слышу, ты веселишься, – сказала мама.

– Это Лу веселится. – Я поцеловала подругу в щеку и проводила до спальни. Она умудрилась показать мне средний палец, прежде чем я закрыла дверь.

– У вас вечеринка?

– Что-то вроде, – подтвердила я. – У нас тут часто такое. Лу готова каждый день превратить в праздник.

– И ты решила, что время самое подходящее для звонка?

– Да, – ответила я. – Говорю же, я думаю о тебе постоянно.

На другом конце линии повисла тишина. Знакомый тихий писк – сигнал микроволновки. Тарелка с мини-пиццами, которые мы раньше любили, или просто зеленый чай с медом. Я видела маму сейчас на кухне, в которой я выросла. Афиши фильмов на красных стенах. Черные волосы, плотным шелком закрывающие часть лица, когда мама наклоняется подуть на горячее блюдо. Шум на заднем плане затих, и ее голос вновь зазвучал четко.

– Я тоже о тебе думаю, – призналась она. Удовлетворенная, я расслабленно выдохнула. Если думает, значит, любит.

Я устроилась на кровати Лу, задрав ноги на стену, как Джеймс в ночь нашего знакомства.

– Помнишь, как летом мы обычно лежали на твоей кровати и слушали грозу?

Мама хмыкнула.

– Ты же их ненавидела.

– Вовсе нет. – Я пошевелила пальцами на ногах и прижала стопы к стене. – Я их любила. Любила лежать и слушать дождь. Помнишь, мне всегда хотелось открыть твое окно и поймать капли?

Она рассмеялась.

– Нет, мой котенок. Ты прибегала ко мне в кровать, потому что боялась. Тебя пугали внезапные звуки. Я слышала, что есть способ определить время между раскатами грома, но не знала точно, как это делается, и очень расстраивалась. А потому притворялась, что восхитительно ничего не знать и просто слушать.

Я этого не помнила, но после маминых слов поняла, что так и было. Мама – единственный человек, который знал, какие из моих воспоминаний правдивы, а какие являются плодом моего воображения. Только мама умела отделить мое детство от своего. Если бы я могла вернуться в прошлое, я пропустила бы свое детство и оказалась в мамином. Провела бы день с той девочкой, которой она была, пока мать ее не бросила. Смотрела бы, как мама счастлива, заплетала бы ей косу. И запомнила бы каждую минуту.

Мама проявила настоящую доброту: назвала меня котенком. Впервые за долгое время.

– Мне очень стыдно, что звоню так редко, – заговорила я. – Но за последний месяц многое изменилось. Думаю, тебе будет интересно.

– Расскажи.

Я поймала свое отражение в зеркале туалетного столика. Щеки покрылись пятнами, тушь размазана, губы красные от коктейля. Такой я себя и ожидала увидеть.

– Я сейчас в комнате Лу, но у меня есть и своя комната. Правда, она еще и гостиная. Но это не так уж и плохо, как может показаться. Я плачу за жилье и за все прочее. Спасибо за деньги. Они помогут мне рассчитаться за первый месяц, пока я жду ответа от работодателей.

– Замечательно. Я за тебя рада. А как там твой парень?

– У Джеймса все хорошо, я надеюсь. Мы с ним не общаемся. Ему захотелось от меня отдохнуть. И все еще хочется. Ему тяжело из-за того, что произошло с Силвер.

– Переживет.

Я рассмеялась. Точно так же мама говорила, когда я набивала синяки и шишки или в школе случались неприятности: «Переживешь». И мамина интонация, резкая и твердая, внушала мне уверенность.

– Лу тоже так думает. Она считает, что Джеймс мной одержим, а мне кажется, он любит меня, как любят нормальные люди, просто состояние у него сейчас ненормальное. Лу вечно сгущает краски. Сочиняет драмы про других. Вот и про нашего соседа, Николо, тоже напридумывала: месяцами убеждала себя, что ненавидит его, а сегодня поцеловала.

– Кажется, она забавная.

– Так и есть, – согласилась я.

– Джеймс вернется к тебе.

Мама любила судить о том, чего не знает, но получалось у нее мило.

– Ты даже с ним не знакома, – рассмеялась я.

– Уверена, ты ему не безразлична, иначе он уже порвал бы с тобой окончательно.

– Лу сказала то же самое.

– А мы с твоей Лу похожи.

– Никогда об этом не думала.

В гостиной Николо и Лу завели песню на итальянском.

– А ты не хочешь узнать, что происходит у меня в жизни? – спросила мама.

– Расскажи, – попросила я.

– Я покрасила стены, – сообщила она смущенно.

Я опустила ноги на пол и села на кровати.

– Шутишь?!

– Неделю красила.

– В какой цвет?

– Приедешь – увидишь.

– И ты уже закончила? Даже ни одной стены мне не оставила?

– Можешь покрасить свою спальню, – предложила она. – Там я еще даже не начинала.

– Ну надо же, – удивилась я. – А остальное уже покрасила?

– Тебе мало целой комнаты?

У меня даже в мыслях не было, что мама решится. Я попыталась увидеть наш дом таким, каким еще не видела. Всю жизнь мама представлялась мне в окружении четырех красных стен. И сейчас я снова попыталась вызвать тот образ, но стены никак не хотели становиться красными, и я поняла: такими они больше никогда не будут. Мне самой и в голову не приходило их перекрасить. Гораздо проще было думать, что у мамы ничего не меняется и что я занимаю огромное и очень важное место в ее маленькой жизни. Гораздо проще было так думать и о себе, считать, что мы с мамой навсегда связаны: обе несвободны, зато не одиноки.

Я снова посмотрела на свое отражение в зеркале туалетного столика Лу и подумала, как по-разному люди бывают несчастны. Как неуловим выход, пока однажды, чуть ли не в одну секунду вдруг понимаешь: все, чего хотят люди, это жить по своим правилам. Есть тот завтрак, который им нравится. Поселиться в собственной комнате.

Наш разговор с мамой закончился далеко за полночь. Нужно было обсудить много такого, о чем мы раньше не говорили. Под конец она помолчала, а затем сказала:

– Спасибо, что позвонила.

Меня тронула и даже смутила эта по-детски наивная фраза. Пока что наши признания выглядели неуклюжими, и так будет еще долго, но мы хотя бы научились говорить друг с другом.

Лишь повесив трубку, я поняла, что в квартире тихо, только приглушенно играла музыка.

Обувь Лу и Николо, стоявшая у входной двери, исчезла. Истекали соком разбросанные по столу кусочки лайма, а мой надувной матрас волшебным образом наполнился воздухом.

По плечам пробежал неизвестно откуда взявшийся ветерок. Наверное, они курили и оставили окно на кухне открытым. Я пошла его закрывать и краем глаза заметила движение у мойки. В раковине громоздилась посуда: грязные тарелки, мой стакан из-под воды. На краю стола стояла чашка, доверху наполненная молоком, и поверхность подрагивала, словно кто-то только что лакал оттуда.

Небо за окном потемнело до насыщенного голубого цвета. Я сделала снимок и отправила его Джеймсу, подписав: «Голубое». Наши отношения изменились, но мне хотелось верить, что мы не отдалились окончательно, что всё можно исправить. Это как с восприятием цвета: нельзя точно знать, как его видит другой, но можно попытаться взглянуть его глазами и стать ближе друг к другу.

На подоконнике семейство муравьев маршировало по двум целующимся окуркам, а пятью этажами ниже студенты переливали водку в бутылку из-под воды. Я высунула голову наружу и вдохнула прозрачный ноябрьский воздух, приправленный запахами мочи и дыма. Листья беззвучно трепыхались на невидимом ветру. В нескольких кварталах от нас, а то и в соседнем районе не переставая лаяла собака. Год подходил к концу.

Завибрировал телефон, и я втянула голову обратно в кухню. Становилось холодно, но, сколько я ни старалась, окно не желало закрываться.