Джун было девятнадцать, когда она решила, что с нее хватит.

– В смысле, «хватит с тебя этого дома»? – требовательно спросила Айша, следуя за сестрой по комнате, пока та перебирала вещи: внимательно рассматривала каждую, а потом либо возвращала на место, либо в чемодан – большой, потрепанный, вызывающе розовый.

Джун выпросила его в шестнадцать, когда планировала отправиться в Европу. Месяц она дулась, смиренно выполняя все домашние обязанности, пока мама наконец не сдалась. Она разрешила поездку, но заставила дочь установить на телефон отслеживающее приложение – чтобы проверять, что она находится именно в тех местах, которые собиралась посетить, и ровно в то время, в которое обещала.

– Просто я… – Джун задумчиво посмотрела на сестру, затем на свой чемодан и на плюшевого динозаврика Лалу. – Дело не в самом доме. Это метафора.

– Мы не на уроке литературы! – Айше было пятнадцать, и она беспокоилась за сестру. Наблюдая за тем, как Джун подняла пару носков и резко швырнула их в глубину шкафа, она продолжила: – Метафора чего?

Джун замерла и уставилась на нее так, словно все было очевидно.

– Того, что если я сейчас не уеду, то останусь здесь на всю жизнь, – ответила она.

– Не останешься, тебе же надо поступать в университет!

– Да ну его, этот университет! – огрызнулась Джун. В тот день она сдала последний выпускной экзамен. Насколько Айша помнила, по литературе, – видимо, поэтому сестру так тянуло на метафоры. – Я не буду туда поступать. Просто не сказала об этом тебе и мак. Вы бы сразу начали меня доставать, а так я хотя бы смогла насладиться последними месяцами в вашей компании… Я не умираю, Ша. Я по-прежнему останусь твоей сестрой.

С этими словами она села на свою выцветшую розовую кровать и сжала плечи Айши так, будто ни за что не хотела их отпускать (но отпустила).

– Я просто… хочу найти себя.

Айша пристально смотрела на Джун: на ее глаза, полные маниакального блеска, на ярко-розовые пряди в волосах.

– Ты и здесь можешь это сделать.

– Не могу. Я знаю, что не могу, – упрямо ответила Джун, которая была уверена в своих словах так же, как и во всем остальном.

– А что мак скажет? – спросила Айша в последней отчаянной попытке переубедить сестру. В конце концов, она была уже достаточно взрослой, чтобы сказать Джун напрямую: «Пожалуйста, не уезжай. Подожди еще чуть-чуть». Но промолчала.

– Вот в этом-то и загвоздка. Если бы она только могла меня понять… Но она… хотя никогда не знаешь, может, и поймет. – Джун задумчиво потерла подбородок, а потом с надеждой посмотрела на Айшу. – Может, скажешь ей что-нибудь? Вдруг поможет?

– Ты хочешь, чтобы я сказала что-то, – медленно переспросила Айша, – что поможет ей тебя отпустить?

– Она тебя слушает, – сказала Джун, что, по мнению Айши, даже отдаленно не походило на правду. – Ты ее непроблемный ребенок. Поговоришь с ней, чтобы она сильно не расстраивалась?

– Никакие мои слова здесь не помогут, – уверенно ответила Айша.

Однако, проигнорировав сомнения сестры, Джун приняла ее слова за согласие. Почувствовав себя чуточку счастливее, она повернулась и бросила расческу в чемодан.

* * *

В тот же вечер она рассказала все матери за ужином. Эсах спросила: «А как же университет?» Потом ответила: «Ты слишком юна, чтобы знать, чего хочешь». Затем закричала (а она редко кричала): «Если уйдешь сейчас, то уйдешь навсегда. Ступай! Sik kenang budi»[4].

А после воцарилась тишина, которая казалась еще более невыносимой, чем множество других случаев затянувшегося молчания в этом маленьком доме. Джун ничего не ответила. Айша чувствовала, как взгляд сестры прожигает в ее затылке дыру. Он ощущался как мольба, отчаянная и полная боли. Айша уставилась на жареную рыбу. Она так сильно желала унестись подальше отсюда, что в какой-то момент почти перестала ощущать на себе этот взгляд. Так они втроем и сидели за столом, не проронив ни слова, пока тарелки не опустели. Джун помыла посуду и поднялась к себе в комнату.

Час спустя шокирующе броский розовый чемодан на глазах у всей улицы покатился по тротуару вдоль дома. Несмотря на опущенную голову с падающими на лицо яркими прядями, Джун уверенно вела его за собой – прочь отсюда.

Айша ощущала, как с каждым шагом сестры в ее душе раскрывается новая рана. Она уже теряла близких, но те умирали, а не уходили по своей воле. Джун же просто взяла и ушла. Она решила исчезнуть навсегда. Решила больше никогда не возвращаться.