По мере прогрессирования болезни отец Айши начинал пахнуть иначе – лекарствами, иногда рвотой. Но обнимал он ее все так же крепко, как и всегда. Прежде чем войти в комнату к Арифу, Эсах часто говорила дочери что-нибудь в духе: «Будь осторожна» или «Дай ему отдохнуть».

Как-то раз Айша вернулась из школы, почти доела обед и хотела, как обычно, навестить отца. Но голоса, доносившиеся из-за двери, заставили ее остановиться. До этого Айша видела, как Джун поднималась на второй этаж, но решила, что та пошла в свою комнату. Старшей совсем недавно исполнилось двенадцать – возраст, когда подростки ревностно охраняют личное пространство: раньше она немедленно затеяла бы с ней какую-нибудь игру, а теперь старалась проводить время вдали от Айши.

– Так нечестно, – топнула ногой Джун. – Я хочу…

– Если хочешь, значит делай, – ответил отец устало – в последнее время разговоры его утомляли.

– Всего на три дня, – не унималась Джун. – Мак точно не поедет. Из-за тебя мы все должны тут…

– Я поговорю с ней, – перебил ее Ариф тоном, не терпящим возражений. – Джун…

Тишина длилась так долго, что Айша не выдержала и заглянула в дверную щель.

Джун сидела на краю кровати. Ариф прислонился спиной к трем подушкам. Вид у него был изможденный, волосы у левого виска – примяты. На прикроватном столике стояла тарелка с аям масак лемаком[47], к которой отец даже не притронулся, – в последнее время аппетит у него совсем пропал. Сейчас все внимание Арифа было сосредоточено на дочери.

– Ты можешь делать все, что захочешь, Джун, – сказал он очень серьезно, потянулся к ней и погладил большим пальцем ее подбородок. – Знаешь ведь. Ты вольна делать абсолютно все, что пожелаешь.