Когда следующим утром Айша спустилась на первый этаж, Эсах сидела за кухонным столом. Вокруг нее лежали коробки: некоторые открытые, другие – уже собранные, плотно обмотанные скотчем. Девушке вспомнился их первый день в этом доме.

* * *

Джун вела себя чересчур шумно, даже откровенно несносно: дразнила Айшу и задавала Эсах лишние вопросы. Мама была раздраженной и отстраненной, зато уже не такой грустной – дочь носилась ураганом из комнаты в комнату, оставляя двери открытыми нараспашку.

– Сюда поставить?! – крикнула она матери, опуская ступку и пестик на край раковины, что казалось не самой удачной идеей.

– Осторожнее, – предупредила мама. – Если она упадет на ногу твоей сестры… Джун!

В сущности, и Джун, и Эсах делали все, что было в их силах, каждая по-своему. После случившегося Эсах стала очень холодной и отстраненной. Весь полет до Пинанга она смотрела в окно – казалось, что она так и осталась в том самолете. Эсах оберегала Айшу и строже обычного вела себя с Джун. Младшей не разрешалось гулять одной в парке, потому что Пинанг был незнакомым городом. Старшей запрещалось ходить в походы по джунглям с друзьями – кто знает, что там может произойти, – и та часто получала выговор за то, что приходила домой на пятнадцать минут позже обещанного. Айша же как-то призналась учителю, что не может поехать на конкурс по правописанию, потому что он проводится в другом штате. Однажды девочки застали на кухне одиноко сидящую мать, которая безжизненным взглядом гипнотизировала свои сложенные на стол руки. С тех пор препираться с Эсах они перестали.

Джун и сама прилагала немало усилий, но ей было всего тринадцать. Через шесть лет она скажет: «Хватит с меня этого дома».

* * *

Теперь повсюду стояли коробки. Эсах рассеянно потерла пальцем выбоинку в деревянной столешнице и спросила:

– Кот тоже с нами поедет?

– Блохиш? – уточнила Айша. – Хм, видимо, да.

Эсах улыбнулась:

– Думаю, Уолтер будет рад.

Девушка ответила:

– Что ж, он всегда получает то, что хочет. – Говорила она и о коте, и о своем парне.

Потом Айша аккуратно отодрала кусок скотча от одной из коробок, наслаждаясь шуршащим звуком, и заглянула внутрь: там в основном лежали кружки, миски и тарелки.

– И зачем это? – спросила она, заглянув еще в несколько коробок. Создавалось впечатление, будто в них упаковано все, что было дома.

– Просто я… – Эсах рассеянно посмотрела вокруг. – Просто решила подготовиться. Не хочу… ну, если нам не хватит времени… будет лучше, если весь дом будет упакован и… – Она кивнула на вещи. – В общем, не хочу оставлять все просто так. Вдруг запылится. Упаковала на всякий случай.

– На всякий случай, – повторила Айша, глядя на то, как мать теребит кончик своего тудунга[23].

– Как ты думаешь, мы вернемся? – спросила Эсах, продолжая разглядывать лежащие на полу сумки и коробки.

С губ Айши почти сорвалось: «Я бы не рассчитывала». Переезды, коробки и длинные путешествия прочно ассоциировались у нее со смертью. Да и учитывая обстоятельства, ее опасения были вполне уместны.

– Нам хорошо здесь жилось, – только и сказала девушка.

Мать ответила:

– Не уверена. Мне кажется, иногда – не очень. Знаю, что по моей вине.

Айша снова посмотрела на мать – теперь Эсах встретила ее взгляд. Глаза женщины были полны то ли сожалений, то ли ностальгии.

Повисла долгая, напряженная тишина.

А потом за окном посигналили.