Гарью потянуло ещё до света, и Воронин узнал её прежде, чем понял, откуда несёт.
Ветер шёл с юга, ровный, ночной, и нёс не дым близкого пожара, а старую, отработанную гарь, которая летит сотни вёрст и к месту приходит уже без огня — одним запахом. Юг горел где-то далеко, за краем всякой карты, какую можно было развернуть на этом хуторе.
Озерова доложила радиообстановку в четыре, при коптилке, по своим листам.
— На востоке, у переправ, стало людно, — сообщила она. — Слушают плотно, с двух точек. На юге чисто. За всю ночь ни одной чужой машины в нашем куске.
Людный восток Воронин записал в опасность и урезал длительности: с этого дня ни одного сеанса дольше четырёх минут. Чистый юг он записал в везение и подчеркнул, потому что везение в этом ремесле живёт недолго и его расходуют, пока оно есть.
Он ошибался в обе стороны, и проверить это ему было не по чему.
Квитанция за обе передачи пятого пришла той же ночью — разом, одной строкой, без единого слова о том, где она ходила двое суток. Воронин причин выяснять не стал: у этого лета на всё был один ответ. Вместе с квитанцией пришло главное — заявка на междуречье удовлетворена, район и срок назначены, а требование определить силы и числа оставлено в силе. Декада, которую он сам пообещал в донесении, истекала четырнадцатого.
И третьим, через переприём мощного узла, догнало то, ради чего он держал это расписание: содержание шестиминутного выхода Шанько в ночь на седьмое.
Группа Третьяка стояла на точке у железной дороги, что уходит от Кубани к морю, и первой строкой давала движение: к нефти. Дальше эфир не тянул — до юга было вёрст пятьсот, «Север» доставал только через чужое плечо, короткими ночами, и батареи после двух длинных передач пятого были добиты до донышка. Центр назначал точку съёма: бумага поедет руками, окно — с десятого по двенадцатое.
Воронин читал колонку цифр Шанько и отдельно, поверх содержания, читал самого Третьяка.
Числа стояли некруглые — семнадцать, а не «до двадцати», девять, а не «около десяти», — и под каждым числом угадывался второй счёт, которым его проверили. Это была не манера. Это была школа, его собственная, заведённая в балке седьмого июля, и она работала за пятьсот вёрст без него. Из донесения исчезло слово «прошу» — в первых двух оно было. Сибиряк не попросит, пока держится; значит, пока держится.
— Шанько частит, — сказала Озерова, не поднимая головы от листа. — К концу сеанса рука садится. Это усталость, не почерк.
Она сказала это как факт эфира, и как факт эфира он это принял: усталость радиста — тоже число, и оно легло в срок вывода.
Решение он принял к шести утра и разделил часть натрое.
Кондратьев — старшим колонны: узел, Озерова, Лыков, Сошко, Калинкин — на нижневолжский передовой узел, по своей стороне, с бумагами и имуществом. Лыков с эфира не снимался, и Лыков про это ничего не сказал, только протёр очки полой. Сам Воронин с Дегтярёвым, Савчуком и Руденко — на юг, к точке съёма. Ход давал Центр. Порожний обоз, ушедший с хутора накануне вечером, довозил до аэродрома подскока; дальше ночным бортом, по литеру, над чужим. Землёй на юго-запад хода не было с начала месяца.
Насчёт этих двоих он посчитал отдельно, на бумаге, как считал теперь всё.
На своей стороне Савчук и Руденко с припиской «прикомандированы до особого распоряжения» жили до первой разнарядки — без его фамилии рядом их снимал любой пересыльный стол. В дороге при нём приписка не интересовала никого. Выходило то, что вслух звучало бы дико и чего он вслух не сказал: в прифронтовой полосе, под чужой гарью, эти двое целее, чем в собственном тылу.
Лист с двумя словами он переложил из летней гимнастёрки в полевую сумку, под клапан. Письмо не двинулось с зимы ни на строку. Бежица была западнее всякого юга, и он про неё в этот раз даже не подумал — отметил только, что не подумал.
Про междуречье его не спросил никто, и он не объяснил никому.
Двое суток они шли от аэродрома к предгорьям, и все двое суток навстречу шла страна.
Гурты, повозки, эшелоны на восток — платформы со станочным хозяйством, крытые вагоны с людьми при нём. На юг порожняком гнали цистерны. Через сутки те же цистерны шли обратно наливом, тяжело, с песком на сцепках. Пеший поток держался обочин. Он не был толпой. Он был очередью без головы и хвоста. Очередь двигалась, потому что стоять было хуже.
Их четверо шли против всего этого — единственные на дороге в ту сторону. Чужие глаза цеплялись за них на каждой заставе. Бумаги работали. Фамилия работала. На третий раз Воронин поймал себя на том, что считает повозки по интервалам, как в июле. И не записывает. Рука не пошла. Он отметил это как факт и не стал разбирать.
У переезда немолодой старшина из тыловой команды спросил у них дорогу на узел, которого уже не было.
— К утру этой дороги не будет. Идите ночью и не по ней, а…
Воронин не договорил. Сзади нажали, колонна двинулась. Старшину отнесло к подводе. Подвода осталась стоять у переезда. Сколько она там простояла, он не узнал никогда.
К исходу вторых суток дорога впервые за два месяца перестала быть плоской.
Пошёл подъём. За подъёмом гребень, за гребнем распадок с туманом по дну. В распадке бежала вода — живая, холодная, сама по себе. Без колодца и без очереди. Савчук присел к ручью, тронул воду ладонью. Не сказал ничего. Два месяца воду в этой войне добывали. Здесь она была бесплатной. От этой бесплатности делалось не легче, а тревожнее — как от всякой цены, которая вдруг исчезла.
Гарь здесь была уже не запахом, а веществом. Она садилась на зубы, на бумагу, на воду. Воду цедили через тряпку. Тряпка к вечеру чернела. В июле Воронин выучился читать пыль — гуртовую от гусеничной, живую от мёртвой. Дым различать было нечего. Дым был один и означал одно.
На точку Третьяка вышли в сумерки десятого, на один длинный — тот самый, что в балке назначили на сбор. Свистел Третьяк: второй свисток ушёл на восток с Кондратьевым.
Третьяк сидел над майкопским шоссе, в орешнике. С пяти шагов его было не видно. Люди были целы, все трое. Бирюк за двое суток с неподвижной точки снял техническую колонну. Буровые станки на прицепах. Перегонное хозяйство, цистерны-мастерские. Шла колонна следом за боевыми частями, среди войск, как своя. Шанько подал листы: в колоннах на юг, к перевалам, — вьюки, горные ботинки с оковкой, снаряжение не степного образца.
— Идут к нефти конторой, — заключил Третьяк. — Со своим инструментом. Воевать такие не воюют.
Станки тянут за собой на юг. Значит, собираются качать. Значит, уверены, что будет что. Воронин смотрел на юго-запад. За гребнями, невидимые отсюда, лежали промыслы. Над гребнями стояло зарево — не пожарное, рваное, а ровное, рабочее. Как будто там жгли по расписанию.
Там и жгли по расписанию.
Об этом назавтра сказал связной. Пока это читалось по зареву и по эшелонам. Станции замолчали первыми. Скважины гасли очередью, по одной. Электростанция держала свет до последнего: без света не заглушить последних стволов. Богатые качали до крайнего часа. Что можно было вывезти, вывезли раньше, пока держались рельсы.
Немцам доставались дырки в земле.
Воронин записал это одной строкой, без числа. Числа у него не было, и число было не его делом. Его дело лежало в листах Бирюка: усилие на юге делилось ещё раз. Нефть — и перевалы. Контора со станками — и вьюки с оковкой. Кавказское крыло само шло надвое.
Сводку об оставлении Майкопа принесло на точку с опозданием, вечером одиннадцатого, чужой строкой без подробностей.
Воронин выслушал её, не переспросив. Сводка не удивила его ни на секунду, и этого не заметил никто, кроме него самого. Он один на этой горе знал её раньше сводки. Знание пришло к финишу вместе с новостью, ноздря в ноздрю. На финише оно не стоило уже ничего: теперь это знали все, от Ставки до старшины у переезда. Всё, что оно стоило, было заплачено раньше. Ногами, декадой, двумя батареями до донышка.
Срок вывода он срезал сам, вечером одиннадцатого, раньше всякой видимой причины:
— Выходим в ночь. Днёвку сжигаем.
— До окна сутки, — сказал Третьяк. Не возразил — положил число на стол.
— Разведке положено знать. — Воронин развернул карту. — Маршрут твой. Ты его ногами прошёл, я нет.
И маршрут повёл Третьяк, а командир шёл вторым. Правило было его собственное, из балки: цифра того, кто прошёл ногами, бьёт цифру старшего по званию. Понималось оно легко, пока било по чужим. Теперь било по нему. Он подчинился молча, и никто в темноте не увидел, чего это стоило.
Связной пришёл в первом часу ночи, с юга, пешком. Бирюк снял его с тропы за сто шагов — по шагу, не по звуку.
Местный, с железнодорожной ветки. Из тех, кого оставляли на Кавказе с сетью. Пакет нёс под подкладкой, зашитым в клеёнку: шов, нитка, ни печати, ни сургуча. В клеёнке лежали два предмета.
Первый — трофейная накладная. Серая бумага, готический штамп, часы отправления на час раньше здешних. Шапка по-русски выходила как нефтяная команда при армии. Отдельное хозяйство: свой номер полевой почты, своё начальство, свой груз — трубы, цемент, перегонная арматура. Не войско при нефти — нефть при войске.
Второй — солдатская книжка. Целая, с войсковым штампом горнопехотного соединения и номером. Как добыта — в пакете ни слова, и спрашивать не у кого.
О промыслах связной сказал коротко, как человек, который две недели при этом состоял. Жгли не паникой — порядком. Станции первыми, скважины очередью, свет последним. Плакали и взрывали. На его бумагах и на пиджаке была та же гарь, что на их воде.
Назад он ушёл один, тем же ходом, чистым. Его точку и расписание не видел никто, кроме Третьяка. Канал на Кавказе оставался жить.
Жить ему, впрочем, было не на чем.
Об этом связной сказал уже перед уходом, когда клеёнку зашили обратно под подкладку и Шанько проверил шов ногтем.
На старой точке у железнодорожной будки оставался запас: две сухие батареи, лампа, моток провода и второй комплект расписаний в запаянной жестянке. Закладывали запас в июле, когда полоса была своей и будка стояла пустая. Теперь при будке ночевала дорожная команда, у переезда выставили пост, а воду брали из того же колодца, под которым лежал тайник.
— Без него сколько? — спросил Воронин.
Шанько не переспросил, про что.
— Два длинных. Четыре коротких. Если холодно — меньше.
Ночи тут были тёплые, но батареи от этого полнее не становились.
— Новый запас?
Связной покачал головой.
— С востока не занесут. Дорога резана. С моря — не знаю.
Сказал он это и ушёл, а вопрос остался на точке вместе с ними.
До выхода было четыре часа. За четыре часа можно было отойти на шесть вёрст и к свету лечь там, где их не станут искать. Можно было забрать тайник и потерять на этом два часа. Можно было забрать тайник и потерять человека. Последнее в счёт не лезло, потому что поста никто не видел и сколько при будке людей, не знал никто.
Третьяк развернул свою карту. Карта была не штабная — лист из школьного атласа, наклеенный на мешковину, с дорогами, дорисованными карандашом. Он положил палец не на будку, а ниже, на тонкую синюю жилку.
— Отсюда зайдём. Там водосброс под насыпью. Сухой был.
— Был когда?
— Третьего.
— Сегодня одиннадцатое.
— Ручей за восемь дней в другое место не ушёл.
— Люди могли.
— Люди могли, — согласился Третьяк. — Потому Бирюк сперва посмотрит.
Он не просил разрешения. Он положил маршрут. В июне это была бы дерзость рядового перед капитаном. В августе это было именно то, ради чего Воронин оставил ему вторую группу.
— Сколько времени на взгляд? — спросил Воронин.
— До луны. Потом у насыпи светло станет.
До луны оставался час с четвертью.
Воронин посмотрел на людей. Семеро. Его четверо и трое Третьяка. Все прошли уже больше, чем обещал любой маршрут. Можно было разделить их ещё раз, и всякое деление уменьшало цену одного попадания и увеличивало число мест, где командир ничего не видит.
— Идём все до распадка. Дальше трое. Третьяк, Бирюк, Шанько. Остальные держат выход.
Третьяк молча принял решение.
— Я пойду с вами, — добавил Воронин.
— Тогда четверо.
— Тогда четверо.
Спорить с арифметикой старшего Третьяк не стал. Он только распустил узел на сыромятном ремешке и завязал его заново, короче.
До распадка дошли за сорок минут.
В нём пахло не гарью, а мокрой землёй. По дну шёл тот самый ручей — тонкий, холодный, с белыми камнями. Выше стояла насыпь. Водосброс под ней был не сухой: по железной трубе текло по щиколотку и на выходе собиралось в чёрную лужу.
Бирюк лёг у воды и лежал так долго, что Руденко дважды повернул к нему голову.
Потом Бирюк показал ладонью: один.
Третьяк подполз.
— Где?
Бирюк не ответил словом. Провёл пальцем по краю насыпи, остановил у будки и коснулся уха.
Слышно было ведро. Железо о камень. Потом кашель. Один человек у колодца, но один человек не означает, что при будке один. Окно светилось узкой щелью. У переезда стояла машина без огней, и металл после езды ещё пощёлкивал, остывая.
Ждать полагалось, пока человек уйдёт. Человек не уходил.
Он набрал воду, поставил ведро и сел на сруб. Закурил. Огонёк жил у лица и не двигался.
Луна подошла к гребню.
Шанько лежал рядом с Ворониным и смотрел не на часового, а на колодец.
— Где именно? — спросил Воронин одними губами.
— Под третьим венцом. Со стороны насыпи. Доска на двух гвоздях.
То есть за спиной у сидящего.
Убрать его можно было за двадцать шагов и два движения. Савчук сделал бы тихо. Кондратьев — тоже. Потом его хватятся, и вся местная сеть получит обыск не когда-нибудь, а к утру. Ради двух батарей придётся сжечь человека, точку и канал, который только что назвали живым.
Воронин покачал головой, хотя никто не предлагал.
Третьяк тронул его за рукав и показал назад, к трубе.
Водосброс выходил у колодца на тридцать шагов ниже. Между трубой и срубом лежала полоса крапивы и выброшенные старые шпалы. Если доползти по воде до конца, дальше можно было идти под насыпью. Свет от окна туда не доставал. Свет луны через минуту доставал бы.
Бирюк снял с пряжки тряпицу, которой закрывал блеск, и обмотал ею пуговицы. Шанько проверил штекер в сумке, хотя штекера там не было: рука сделала привычное сама.
Третьяк пошёл первым. Воронин — вторым. Бирюк остался у выхода, Шанько — за ним.
В трубе пришлось ползти на локтях. Вода была по грудь, потому что грудь лежала на дне. От каждого движения железо отдавало гулом, и гул шёл вперёд, к колодцу. Ползли только тогда, когда у переезда работал мотор или проезжала машина. Машин прошло две. На третьей Третьяк достиг выхода.
Сидящий докурил и бросил окурок в траву.
Встал.
Воронин прижался щекой к железу. В трубе пахло ржавчиной и холодной водой. Нож лежал в правой руке, но вытянуть руку до конца было нельзя.
Шаги подошли.
Человек остановился у трубы и справил нужду в ручей.
Вода потеплела на секунду и снова стала холодной.
Третьяк не шевельнулся. Воронин видел только подошвы — большие, подкованные, в двух шагах. Подошвы развернулись и ушли к будке.
Дверь скрипнула. Щель света расширилась и закрылась.
Третьяк выполз.
До колодца дошли согнувшись, вдоль насыпи. Третья доска сидела там, где сказал Шанько. Два гвоздя были забиты не до конца и покрыты старой ржавчиной. Третьяк поддел первый обухом ножа. Доска не пошла.
Из будки донёсся разговор. Два голоса. Потом третий, сонный.
Воронин смотрел на окно и считал промежутки. Разговор шёл не о них: засмеялись. Смех в посту ночью — хорошая маскировка для всякого шума, кроме того, на который смеющиеся замолкают.
Третьяк поддел второй раз. Гвоздь вышел без скрипа.
За доской была жестяная петля. Он потянул. Из-под венца показался край деревянного ящика, обёрнутого промасленной тканью.
Ящиков оказалось два.
Вынуть оба значило тащить по трубе сорок с лишним фунтов и оставить пустую нишу, которую найдут при первой же починке сруба. Оставить один — дать сети ещё одну возможность, если немцы уйдут или пост снимется. Взять лучший на ощупь было нельзя.
Третьяк посмотрел на Воронина.
Вот теперь решение было командирское и никаким маршрутом его не заменить.
— Один, — прошептал Воронин. — Дальний. Ближний вернуть как был.
Третьяк достал дальний. Шевельнул ближний, чтобы тот занял освобождённое место, и подложил под него два камня — не по весу, а чтобы не гулял. Доску посадил обратно. Первый гвоздь вошёл в старую дырку. Второй не входил.
В будке перестали смеяться.
Третьяк оставил второй гвоздь как был — чуть выше шляпка, чем прежде. Идеально восстановленный тайник выдал бы работу вернее, чем один недобитый гвоздь: идеально тут не делал никто.
Ящик потащили вдвоём до трубы. В трубе толкали перед собой. На середине он застрял ребром.
Сзади хлопнула дверь.
Третьяк толкнул. Ящик не пошёл.
Воронин просунул руку сбоку, содрал костяшки и повернул на ладонь. Пошёл.
Снаружи к колодцу опять шагали.
Ползти назад быстро в железной трубе нельзя. Быстро в ней только шумят. Они ползли как прежде, по движку машины, которой теперь не было, и каждый локоть слышался на всю насыпь.
На выходе Бирюк принял ящик и сразу утянул в воду. Шанько лёг на него сверху, прижал, чтобы не всплыл. Внутри что-то тихо ударило о дерево.
У колодца крикнули.
Не тревогу. Позвали кого-то из будки.
Ответили лениво.
Третьяк выбрался последним и ладонью провёл по воде, стирая след на грязном краю. Потом все четверо лежали в распадке, пока луна не вышла целиком и труба не стала видна как чёрное отверстие в серебряной насыпи.
Погони не было.
Руденко встретил их у поворота распадка и первым делом взял ящик. Савчук посмотрел на разбитые костяшки Воронина, подал тряпицу и ничего не спросил.
Отошли на две версты. Только там Шанько вскрыл ткань.
В ящике лежали две батареи, лампа, моток тонкого провода и жестянка с расписаниями. Всё сухое. На одной батарее выступила соль у клеммы. Шанько соскоблил её ногтем, понюхал и сказал:
— Эта не пойдёт.
— Вторая?
— Вторая пойдёт. На месяц. Если коротко.
Четыре человека ползли по воде под постом ради одного месяца коротких передач.
Воронин записал месяц в уме и тут же вычеркнул: месяц был при нынешней погоде, нынешних окнах и нынешнем радисте. Через неделю всё трое переменится.
— Будет меньше, — сказал он. — Работайте как будто половина.
Шанько подтвердил расчёт.
Третьяк сидел на корточках, завязывая ящик в плащ-палатку. Узел выходил плоский, не цеплялся за куст.
— Теперь порядок, — сказал Воронин.
Трое посмотрели на него.
— Точка ваша. Маршрут ваш. Окна Центра знаете. Если окно стало плохим — меняете сами. Если место стало плохим — уходите сами. Разрешения не ждёте. Донесение — после, если будет чем.
К Третьяку он обращался, но ответил Шанько:
— А если приёма не будет?
— Второй срок. Потом третий. После третьего не зовёте. Работаете по задаче до письменного снятия или до того, как работать станет некому.
Последняя половина фразы вышла хуже первой, и Воронин её не поправил.
— Задача какая? — спросил Бирюк.
Это были первые его слова за ночь.
— Смотреть, что идёт к нефти и к перевалам. Числа отдельно. Направления отдельно. Не геройствовать. Канал беречь дороже бумаги.
— А людей? — спросил Третьяк.
Воронин встретил его взгляд.
— Людей дороже канала.
— То-то, — сказал Третьяк. — А то бумага длинная вышла.
Это была не шутка. Он проверил приказ на главное и получил ответ.
Воронин снял с полевой сумки запасной ремень и отдал ему. На ремне ещё стояла вмятина от пряжки Круглова — тот носил сумку двое суток в июле, пока свою не высушил после брода. Третьяк вмятины не заметил. Продел ремень под ящик, затянул и примерил на плечо.
— Пойдёт, — сказал он.
Дальше они расходились.
Группа Воронина уходила на северо-восток, к узлу. Трое Третьяка — южнее, на новую точку, которой на карте не было. От одного распадка пути шли в разные стороны и первые двести шагов были видны оба.
Воронин смотрел, пока плащ-палатка с батареей не слилась с кустами. После этого второй группы не стало видно, но впервые за лето это не означало, что ею некому командовать.
А через четыре часа, уже на отходе, на просёлке между двумя балками, их окликнул пост.
Всё было по-взрослому. Окрик из темноты. Второй голос слева, из канавы. Ракета над просёлком. Четверо на открытой дороге, до сухого русла тридцать шагов — не добежать. Воронин успел посчитать это до конца. Счёт не понадобился. Огня не было. Их подержали в свете ракеты, сверили с бумагой, что-то записали, махнули: проходи. Пост снялся следом, минут через десять, судя по звуку. Куда пошёл — слышно не было.
— Заспанные, — сказал Дегтярёв шёпотом, уже в русле. — Повезло.
Воронин не ответил. Время, место и слово «пропустили» он записал в счёт, который вёл с июля, — счёт необъяснённого. На войне, где ночью бьют по всему, что движется, их отпустили с дороги. Объяснения у него не было.
Дальше отход пошёл без дороги, потому что дороги кончались за спиной быстрее, чем группа успевала с них сойти.
Ночной ливень в предгорьях снял мост из маршрута. Пошли бродом, по грудь. Бумаги — в клеёнке над головой: своя наука, чужой шов. Оказию на развилке сняло вместе с развилкой. Там теперь стоял заслон и заворачивал всех в объезд. Пристроились к попутной колонне отходящих. Шли с ней до света — четверо среди сотен, неотличимые.
К вечеру двенадцатого сзади глухо ударило несколько раз подряд. По звуку рвали своё: мосты. Сводка догнала их сутками позже. Рельсовый ход к морю резан. Узлы за спиной пали один за другим — без дат, «на днях». Маршрут, который Третьяк прошёл ногами, к этому вечеру остался единственным живым из трёх на карте.
Ни он, ни Воронин не сказали об этом ни слова. Правота, пройденная ногами, в этой части не комментировалась, как не комментировалась и ошибка.
Дорога, которой они пришли на юг, кончилась за спиной. Группа Третьяка уходила своим окном, южнее, к своей новой точке — живая, целая, со связью по расписанию.
Нижневолжский узел встретил их так, как встречает всякое хозяйство, собранное из трёх разных мест: перекличкой того, что доехало.
Колонна Кондратьева пришла с опозданием на полсуток. На последней комендантской проверке зацепились за карабин без номера на ложе — тот самый, с отложенным на «завтра» актом, — и «завтра» пришло: два часа стояния, объяснение, строка в чужом журнале. Кондратьев доложил об этом сухо, по-уставному, и по тому, как он выкладывал бумаги — донцами в одну линию, как патроны, — было видно, чего ему стоили эти два часа.
— Оформим актом сегодня, — сказал Воронин. — Сегодня, не завтра.
Дегтярёв с Савчуком доложили о том, что видели на переходе, вдвоём, по очереди, как полагалось при цифре, идущей в бумагу: у донской переправы, на чужом берегу, две машины с рамочными антеннами, стояли не прячась. Наблюдение двух — уже факт. Воронин снёс его на карту, посмотрел на свой район, назначенный сверху, и перенёс первую работу узла с ночи на сутки позже, а точку — на восемь вёрст, за балку.
Он отвечал на ход, которого не видел, и не знал об этом; знал только, что людный восток из сводки Озеровой обрёл теперь марку машин.
Узел впервые за лето встал на стационарное питание — при полевом узле связи, от его движка, по литеру и договорённости, которую Воронин купил ящиком трофейного инструмента. Батареи, добитые до донышка ещё пятого, ушли в зарядку, и Озерова в первый же вечер пересчитала расписание под ток, которого не надо экономить: короче сеансы, чаще окна, глубже молчание.
Донесение ушло четырнадцатого — в последний день обещанной декады.
В нём стояло: состав и числа по южному крылу — номер горнопехотного соединения, добытый книжкой; нефтяная команда при армии — по трофейной накладной, с номером полевой почты; техническая колонна следом за боевыми частями — наблюдением с точки, двое суток, поимённо по типам машин. Вывод стоял третьим пунктом, коротко: усилие противника на юге разделено, и кавказская его половина делится ещё раз — на нефть и на перевалы.
Условие, названное в июне — пленный, документ, номер, — закрывалось только теперь. Пленный был отдан двадцать третьего, под расписку в четыре строки. Не хватало номера соединения. Номер лежал в солдатской книжке, добытой неизвестно кем и неизвестно как. Номер без живого человека за ним отводят наверху одной строкой. Что скажут, Воронин узнать не мог и гадать не стал.
Вечером пришёл короткий условный сигнал с юга: вышли, идут. Живые. Почему живые и почему канал цел — этого вопроса Воронин себе не задал.
Он сидел над расписанием первого сеанса с нового места и считал секунды — привычно, как считал их с июля. В счёте необъяснённого, который он вёл там же, на последнем листе, стояли теперь две строки: юг, где по ним не стреляли, и восток, где стало людно и где у людности появились рамочные антенны. Обе строки, если продолжить их карандашом, сходились в одном районе — в том самом, куда он сам попросился, не объяснив никому почему.