Макс

Студийные огни погасли далеко за полночь. В последние недели отношения между мной и Дэном натянулись до предела. Мы работали, обмениваясь лишь короткими, сухими фразами, избегая смотреть друг другу в глаза.

— Дэн, сможешь аппаратуру послезавтра перевезти? — вынужденно обращаюсь с просьбой.

Он бросил на меня взгляд исподлобья, полный неприязни.

— Нет. У меня другие планы.

— Что значит «нет»? Дэн, ты же знаешь, все остальные заняты… и ты всё ещё числишься в команде.

— А у меня свидание с красивой женщиной, — ухмыляется он, убирая гитару в чехол.

— С чужой женщиной и чужим ребёнком? — уточняю я. — Дэн, обзаведись уже своим, чужое навсегда останется чужим.

Он закидывает на плечо рюкзак и, проходя мимо меня, нагло улыбается.

— От чего же чужая? Уже нет.

Словно кипятком обдало. Неприятно резануло чем-то острым по сердцу, мышцы напряглись, и непроизвольно сжались кулаки. После того как дверь за ним закрылась, я устало опустился в рабочее кресло. Скорее всего, выводит на эмоции, но вполне мог заполучить её.

— Чего-то ты, Макс, совсем приуныл, — вздрагиваю от Димкиной реплики, забыв, что я не один. — Не ведись ты на его провокации, — советует друг.

— Он может провоцировать как угодно. Просто наблюдал за ними всё это время. Хотел ей дать право выбора, но понял, что не отдам её ни при каких условиях.

— Решил бороться за неё?

— Да.

— Макс, ты уверен? — я наткнулся на его острый, проницательный взгляд. — Просто семья — это серьёзно. Ты готов к тому, что она будет постоянно рядом, а не когда тебе захочется? Готов завязать со всеми бабами? Ну, просто гулять от жены — это реально предательство родного человека. Я поэтому и не завожу серьёзных отношений, на хрена нормальным людям жизнь портить.

— Когда она уехала, я первые месяцы звонил ей и писал. А потом подумал, как и ты, зачем хорошему человеку жизнь ломать. Мне и в голову не могло прийти, что она беременная уехала, — я делаю паузу. — Слушай, Дим, а тебе не осточертело одно и тоже, все эти тёлки и фальшивые оргазмы?

— Осточертело, Макс, — его ответ прозвучал серьёзно. — Но ничего стоящего я пока не встретил. Когда нам было по двадцать лет, мне Лерка твоя очень нравилась, а потом переболел, и сейчас очень рад, что оставил всё как есть. Я рад, что она Алекса встретила, он ей действительно очень подходит.

— Это да. Реально не представляю, кто бы её ещё смог выдержать. Сашка и любит её безумно, и прикрикнуть тоже может. Я тут у них был, а она накануне ночью на студию без охраны уехала. Там, конечно, искры летели, дети по комнатам разбежались, — смеюсь я, вспоминая, как оказался в эпицентре семейных разборок Леры и Саши.

— Работать-то как дальше будем? — озвучивает он вопрос, который в последнее время волнует весь коллектив.

— Ну, я не просто так в Питер ездил. С Андрюхой работать будем, он планирует в Москву перебраться, но не раньше ноября. Ты только пока никому не говори.

Димка аж присвистнул от такой новости, а затем я вновь поймал его изучающий взгляд.

— Макс, если реально всё обдумал и готов погрузиться в семейные отношения, тогда борись, конечно, — поддерживает меня друг. — Тем более ребёнок растёт.

Вынырнув из студийной духоты на прохладную улицу, мы разбрелись к своим машинам. Едва успел устроиться за рулём, телефон ожил, засыпая уведомлениями о пропущенных вызовах. Большинство — от Юли. Сердце ёкнуло. Набираю её номер, и оглушительный плач ребёнка врывается в ухо.

— Что случилось? — успеваю только спросить.

— У Марины температура под сорок, не сбивается, — в голосе Юли клокочет паника. — Я скорую вызвала. Приедешь? Если лекарства нужны будут, хоть в аптеку метнёшься.

— Выезжаю, — выпалил в трубку, бросаю её на сиденье и срываюсь с места.

Подъезжаю к дому, когда у подъезда уже маячит карета скорой. Рывком поднимаюсь по лестнице и ещё на площадке слышу надсадный крик дочери. Дверь не заперта, на ходу сбрасываю ботинки и влетаю в комнату. Маринка вся пунцовая от плача, Юлька растрёпанная, как загнанная птица, а врач что-то быстро записывает.

— Доброй ночи. Что с ребёнком? — обращаюсь к нему, стараясь говорить спокойно.

— Инфекция в горле, да ещё и зубы режутся. Ваша супруга сказала, колоть можете? — спрашивает врач, и я, честно говоря, теряюсь от неожиданности.

Инстинктивно качнул головой в отрицании, но тут же ловлю взгляд, полный слёз, моих девочек и киваю в ответ.

— Отлично, — говорит врач, протягивая листок. — Посмотрите внимательно, здесь всё расписано. Главное — с дозировкой не напутайте.

Внимательно пробегаю глазами список лекарств. Инструкции кажутся ясными, но откуда-то изнутри поднимается липкий мандраж.

— Да, всё понятно, — отвечаю врачу.

— Завтра сдадите мазок. По результатам врач решит, нужны антибиотики или нет.

Когда врач покидает квартиру, я тщательно мою руки и освобождаю Юлю. Маринка горячая и вся мокрая.

— Юль, не могу я её колоть, — неуверенно проронил я. — Она маленькая.

— Боже, Макс! — в голосе её слышится отчаяние. — Сейчас не время для сантиментов! Свечи не помогают, от жаропонижающего её рвёт, а температура зашкаливает!

— Тебе легко говорить, — ворчу я. — Одно дело взрослый, а тут… она совсем кроха.

— И где я ночью найду человека, который может это сделать?! — в её глазах плещется вызов. — Опять скорую вызывать?

— Ладно, — протягиваю ей дочь, достаю телефон и начинаю судорожно искать ближайшую круглосуточную аптеку.

И вот сейчас, в этот самый момент, до меня доходит простая и страшная истина: когда болеют чужие дети, это, конечно, неприятно и даже пугающе, но где-то там, за гранью личного восприятия. А когда болеет твой ребёнок… реально поседеть можно в одно мгновение.

Юля

Я кружила с ней по квартире, пытаясь хоть немного унять её жаркий плач, но тщетно. Макс вернулся на удивление быстро.

— Она совсем не пьёт, а днём её вырвало. Боюсь обезвоживания при такой температуре, — с тревогой произнесла я.