В ее комнату постучали. Мэл нехотя поднялась с диванчика, на котором уютно разместилась мгновение назад, прошлась босыми ногами по холодному полу к двери и открыла.

– Я не вовремя? – Иллиам окинула удивленным взглядом ее черное шелковое неглиже.

– Нет, проходи.

Малврае села обратно на диванчик, закинув ноги на свой новый светлокожий пуфик. Сестра не обделила вниманием эту свежую деталь ее интерьера.

– О, как изысканно… Гляжу, ты все-таки нашла применение своему рабу.

Мэл довольно усмехнулась, взяла яблоко из стеклянной вазы, стоящей на столике подле нее, и откусила. Дэв сидел на коленях перед диванчиком, изображая живую подставку для ног. Крылья сложены и туго перетянуты веревками, руки связаны за спиной до самых локтей, на шее широкий золотой обруч – цепь, уже совсем не игрушечная, тянется от колечка до ножки дивана и закреплена так, чтобы голова дэва всегда была опущена. Белая статуя, застывшая в поклоне госпоже. Мэл поерзала пятками на его плече, принуждая сгорбиться сильнее, чтобы ей было удобнее.

Сложив руки за спиной, Иллиам наклонилась, чтобы заглянуть дэву в лицо:

– О, бедняжка… – протянула она с деланым сочувствием, разглядывая красные полосы от плети на его спине, руках и даже лице, – что же ты такого натворил?

– Не пытайся. – Малврае обглодала яблоко до сердцевины и бросила огрызок в раба, тот ударился ему в макушку и отскочил на пол. – Ему запрещено говорить без моего приказа.

Иллиам прижала ладонь к груди в жесте глубочайшего восхищения.

– Восторгаюсь вашей жестокостью, госпожа!

Мэл хмыкнула, задумчиво глядя сестру. Неспроста она здесь. Давно прошли те времена, когда они девчонками бегали друг к другу, тайком выбираясь из своих покоев ночью. Сейчас сестра выглядела строгой леди, а не шкодливой девчонкой. Пепельные волосы убраны в высокий хвост, домашнее черное платье застегнуто до самого горла. Обычно Иллиам предпочитала носить что-то более яркое и куда менее строгое.

– Ты уезжаешь сейчас, – констатировала Мэл, кивая собственной догадке.

Сестра удивленно захлопала глазами. Актриска…

– Это так очевидно?

– Да. – Малврае поморщилась, протягивая руку за бокалом ночного нектара. – Светишься, будто вот-вот примешь матриаршество или возьмешь в мужья заморского принца.

– Боюсь, Джавад Муаввиз не согласится на брачные условия Юдоли. Хотя партия была бы очень выгодная – и нам в том числе.

Джавад Муаввиз? Кто это? Когда Мэл произнесла свой вопрос вслух, плечо дэва под ее ногами вздрогнуло. Звякнула цепь, что соединяла ножку дивана с его горлом. Кажется, он хотел что-то сказать, но, послушный приказу хозяйки, молчал.

– Колдун, чьей наставницей я стану. Матушка велела не особо распространяться о деталях… но тебе я доверяю, сестра.

Иллиам прошлась по ее покоям, будто по галерее собора. Наверняка воображает себя хозяйкой в новом доме. Она принесет их семье славу, пока Мэл будет стоять подле матери, как красивая бесполезная статуэтка, наблюдать за штурмом особняка Релинаров и попивать из красивых бокалов. Отчего-то стало тошно, и она отставила кубок с нектаром на столик. Единственное, что радовало во всем этом, – когда Первый Дом падет, Келтран станет ее рабом. Отличное пополнение для интерьера… хм, еще один пуфик для ног? Или, быть может, столик?

– Он родом с далекого юга, – продолжила Иллиам. – Матушка говорит, он богат. Живет в уединенной башне на южных границах Священных земель. Ты знаешь, что такое автоматоны?

– В общих чертах. – Не то чтобы она особо интересовалась.

– Механические големы. Груда шестеренок, проволоки и металла, собранная в особом порядке и оживленная магией. Как думаешь, если я выкраду чертежи для Юдоли, матушка пересмотрит свое решение о наследовании?

Что?!

Малврае толкнула дэва в плечо, скидывая ноги на пол, и хотела уже встать, чтобы хорошенько наподдать этой наглой мерзавке, но Иллиам вдруг рассмеялась, мягко толкнув ее в макушку и заставляя упасть обратно.

– Я шучу! Зачем мне твой скучный Паучий трон? Никакой свободы, сплошные приемы, бюрократия и политические игры.

Мэл скрестила руки на груди и недовольно поежилась, будто в покоях стало холодно. Она бросила быстрый взгляд на дэва. Все его тело мелко подрагивало от напряжения из-за неудобной позы, но он не издавал ни звука. Ничего, еще немного, и он точно взмолится. Сейчас Малваре очень хотелось, чтобы кто-то взмолился.

– Не наделай дел, – буркнула она сестре. – Матушка доверяет тебе важную миссию. Если напортачишь, она пересмотрит вопрос о признании тебя своей дочерью.

Иллиам засмеялась, мелодично и беззлобно, а потом поклонилась.

– Не беспокойтесь, госпожа. Матушка не пожалеет, что выбрала меня.

Вот же стерва…

– Что ж… – Сестра выпрямилась, снова заводя руки за спину. – Мне пора, пожалуй. Проводишь меня?

Мэл неохотно поднялась и прошла с сестрой к двери. Внутри вдруг кольнуло так же, как когда она думала о расставании с Хестином. Неужели она и по ней будет скучать?

– Забыла! – Иллиам внезапно обернулась на пороге. – Последний вопрос, госпожа, если позволите.

Мэл кивнула, поежившись снова. В этот раз виной тому и впрямь был сквозняк, лизнувший холодным языком ее голые лодыжки.

– Так каков он на вкус, твой дэв?

Опять она об этом! Г-р-р…

– Я… хм… еще не…

Сестра тихонько засмеялась, так и не дав ей договорить.

– Ох, Мэл… ты совершенно безнадежна.

Нет, думала Малврае, закипая под удаляющийся стук ее каблуков, по Иллиам она точно скучать не будет.

Почему она все еще не воспользовалась своим рабом? Что-то не так с ней? Или с ним? Мэл размышляла об этом уже второй день. За утренней молитвой и за завтраком. Во время обеда и после. Однажды на тренировке она так глубоко задумалась, что едва не угодила под меч Дуррада. Слова Иллиам о ее безнадежности ранили самолюбие, сводили мысли к тому, что дело в ней. Но что в ней может быть не так? Малврае совершенное дитя своего Дома, так говорила госпожа-мать. Лучшее дитя. Избранное и обреченное на путь славы с самого рождения.

И не с кем об этом поговорить. Иллиам давно на пути к колдуну, да даже если бы она все еще и была дома, то скорее подшутила бы над «совершенно безнадежной». Матушка? Нет, она точно разочаруется в старшей дочери после таких разговоров. Младшие сестры слишком малы и не слишком ей близки. Духовные дела – ответственность духовников… Быть может, ей исповедаться в соборе? Тайна, произнесенная в исповедальне, остается тайной – таков закон, один из постулатов, на котором зиждется порядок Юдоли. Храм – место мира, где враждующие Дома могут встретиться без страха получить нож в спину. Эти законы многие столетия назад превратили дикие вечно воюющие племена темных в цивилизованное общество. Мэл нечего опасаться там. Но стоит ли говорить леди Бризанне о своем решении обратиться к жрицам? Она могла бы принять это за недоверие или даже трусость… Труслива и безнадежна. Нет, такого унижения Малврае Алеанундер уже точно не вынесет.

Она решила отправиться вечером, не сообщая о деталях матушке. «Чувствую, что должна воздать Богине» – так она сказала ей, отпрашиваясь в поездку.

– Воздать Богине, – рассеянно повторила матриарх, утопая в докладах. – Почему бы не сделать это дома? Можешь воспользоваться моим алтарем.

Мэл закусила губу.

– Если позволите, госпожа… Я думаю, нам не стоит выглядеть затворниками. Накануне столь большого дела.

Леди Бризанна оторвала взор от бумаг и внимательно посмотрела на дочь.

– Какая мудрая мысль, дитя… Хорошо. Будь осторожна. И оденься как подобает.

По такому случаю Мэл решила надеть платье цвета темного пурпура. Лиф, тесно обнимающий грудь, ажурные вставки корсета, изображающие паутину, сквозь которую виднелись островки обнаженной кожи, струящаяся юбка в пол с разрезами от бедра и высокие сапоги. Подарок Хестина пришелся к этому наряду очень кстати. Разглядывая себя в зеркале, Мэл думала о Келтране. Что бы он сказал, увидев воинственный аспект Богини в таком наряде? Бедный паучок, наверное, не нашел бы слов от смущения.

Уже ступая по мраморным коридорам собора, Малврае мяла в руках ажурные перчатки, осознавая, что не знает, с чего начать. Она впервые посещала исповедальню, но правила знала назубок – дать каплю своей крови ритуальной чаше, испить нектара, коротко помолиться и войти в покой видящей жрицы, дабы изложить ей все свои чаяния. И вот здесь начиналась главная беда, ведь Мэл понятия не имела, в чем ее проблема.

Ритуальные покои видящей были маленькими и тесными, как комнатка для слуг в особняке Алеанундер, а сама видящая оказалась незрячей. Вместо глаз на вошедшую глядели широко распахнутые пустые глазницы, обведенные рисунком переплетающихся черных щупалец. Широкий лоб был инкрустирован рубиновым кабошоном под цвет ритуальной мантии жрицы. Сама она сидела на полу, подобрав под себя ноги. Темные провалы глазниц смотрели прямо на Мэл.

– Ты впервые на исповеди, дитя ночи?

Видящая, хоть и без глаз.

– Да. – Мэл сильнее смяла в пальцах перчатки.

– Ты знаешь правила? Никакая тайна не покинет этих стен, никто не зайдет сюда, пока я читаю твою душу. Ты доверяешь мне?

– Да.

– Сядь и откройся мне.

Малврае опустилась коленями на мягкую подушку напротив жрицы и, немного помедлив, вложила ладони в ее раскрытые руки. Магия видящей проникла в нее теплом и утешительной лаской. Легкость, доверие, чистота. Жрица нахмурила лоб, и рубин сверкнул под неровным светом свечей. Свечей здесь было много. Много толстых столбиков, насаженных тут и там, скрепленных меж собой густыми подтеками воска. Пахло горящими фитильками и согретым цветочным маслом.

– Чувствую смятение, – звонко заговорила жрица, водя носом. – Чувствую горечь, страх и ожидание. Чувствую зависть. – Видящая отпустила ее руки, а свои сложила на коленях. – Прекрасные эмоции. Те, что толкают нас на свершения, за которыми следуют либо великие достижения, либо смерть. Богиня благоволит свершениям. В чем твой вопрос, дитя ночи?

Вопрос, вопрос, вопрос… Тебе нужно было подготовиться, Малврае!

– Хм… – Мэл нервно покусывала нижнюю губу в попытке подобрать слова. Если бы все было так просто, то ей бы и не понадобилась исповедь… – Мой вопрос касается… чувственного аспекта Богини.

– Так.

Ох, нет, ты только все усложнила, слишком издалека…

Мэл зажмурилась, злая на себя и все вокруг. Хотелось встать, пнуть подушку и снести одним ударом оставленного дома клинка треклятые свечи. Казалось, жрица смотрит на нее сквозь их рыжие язычки, и все видит, все знает, но молчит, ждет, когда Малврае произнесет это вслух.

– Откройся мне, дитя, – мягко повторила видящая, коснувшись кончиками изрисованных рунами пальцев ее колена. – Я приму твою тайну на язык, распробую, дам тебе ответ и поглощу ее в бездны своего разума, где она растворится, подобно яду в крови верного.

Ее магическое прикосновение снова отозвалось теплом и покоем.

– Я знаю, что рабы нужны для удовольствия, – решилась Мэл. – Но… не до конца понимаю… как его… получить.

Жрица кивнула.

– Все так. Рабы – это всегда удовольствие. Но что есть удовольствие? Сладость десерта? Поцелуй любимого? Долгожданная победа? Свершившаяся месть? Удар плети? Все из этого, дитя. Удовольствие может быть разным. Не зря обитель Великой Баладай зовется Планом Многих Удовольствий. Их множество. Не существует единого удовольствия для всех. Что кому-то сладость, для кого-то горечь.

– Как понять, что есть удовольствие… для меня?

Жрица кивнула снова.

– Пробуй, дитя. Слушай себя и свои желания. Один из путей к единению с Богиней – путь познания себя. Он не всегда бывает простым.

Как туманно… Иногда иносказательные речи жрецов ее ужасно раздражали.

– Что, если раб… – Мэл вспомнила разгневанное лицо дэва: как он дерзко смотрел ей в глаза и вздергивал подбородок, – не разделяет удовольствий хозяйки? Что, если он сопротивляется своей роли? Должна ли госпожа… применять силу? И поможет ли это?

– Воспитание раба – баланс ласки и боли, гармония чувственности и строгости. Не все можно решить насилием. – Черные губы видящей растянулись в улыбке. – Богиня дарует не только метку, как ты, я вижу, уже знаешь. Богиня дарует инструмент. Инструмент наказания и поощрения. Боли и удовольствия. Если госпожа захочет, раб будет страдать и кричать. Если госпожа захочет, раб будет изнемогать от страсти и просить. Истинная связь хозяйки и раба сильнее словесных клятв, дитя. – Жрица наклонилась ближе и произнесла едва слышно: – Его удовольствие – в твоих руках.

Покидала покой видящей Малврае в еще большем смятении. Смятение поселилось у нее в груди, ворочалось там горячим клубком, пока Мэл пересекала главный зал собора, торопясь к выходу.

Удовольствие, чувственность… Какая сложная наука. Ей проще было оттачивать навыки боя или изучать обширную матушкину библиотеку. К слову о книгах! В библиотеке матриарха не было книг о познании чувственности, а быть может, Мэл просто никогда ранее не интересовалась ими. Стоит порыться там. Да! Стоит поискать.

– Госпожа! – вдруг окликнул ее знакомый голос. Мэл обвела зал торопливым взглядом, но никого не увидела, кроме неподвижных статуй Богини – шесть фигур по каждому из па в ее танце с чашами. – Я думал, мне померещилось, но это в самом деле вы.

Из-за статуи, изображающей эпизод изливания чаши с ядом, отделилась тень. Шаг, второй, звонкие каблуки по испещренному трещинами мрамору, и Мэл увидела сначала красные глаза, а потом и три черных паучьих. Распахнутых в выражении то ли удивления, то ли восхищения.

– Я очень рад вас видеть. – Келтран замер в паре шагов от нее, робко пряча подрагивающие руки в широких рукавах мантии. Он трепетал пред ней. Какое приятное чувство… чувство, чувствительность, чувственность… – Как вы прекрасны в этом платье! Я… не нахожу слов, простите…

Релинар покорно опустил взгляд в пол. Какой бы чудесный из него вышел раб. Ручной, послушный. Его томный вид как будто обещал те самые недоступные пониманию Мэл удовольствия. Она могла бы заставить его дать ей это удовольствие прямо сейчас. Могла бы? Да, он жрец божественной Баладай и принадлежит другому Дому, но он все еще мужчина. Мужчины подчиняются женщинам, таков уклад Юдоли.

Малврае шагнула ближе, поддаваясь импульсу. Хотелось сократить дистанцию, взять на острие клинка. Хотелось прикоснуться кожей к его коже, хотелось заявить права на этого паучка прямо на мраморном полу собора. Много желаний в ней пробудилось в это мгновение, но матушка просила быть осторожной. Мэл была новичком в вопросах страсти и чувственности, но чутье подсказывало, что едва ли это будет разумно – поддаться чувствам здесь, сейчас и с ним.

– Мне пора, – хрипло проговорила она. – Надеюсь… мы скоро увидимся снова.

– О, я в этом уверен, госпожа, – вдохновленно прошептал ее прелестный мучитель.

В экипаже было так душно, что Мэл всю дорогу проехала с открытыми окнами. Кожа отдавала жаром, как при лихорадке, сердце неспокойно заходило в груди, будто пытаясь вырваться. Такой азарт она испытывала только в бою.

Был вечер, она опаздывала на ужин и влетела в трапезную залу, когда леди Бризанна уже сидела за столом с крайне недовольным выражением лица. Они всегда ужинали с матушкой наедине, таков был порядок в Доме Алеанундер.

– Молитвы захватили тебя, дитя? – холодно спросила матриарх, крутя в руке серебряную вилку.

Мэл застыла на пороге, низко опустив голову.

– Прошу прощения, госпожа. Я… увлеклась…

– Религиозный раж? Как не похоже на тебя, Малврае. Ты встретила сынка Тизории?

Мэл вздрогнула. Будто по голой спине кто-то провел холодными пальцами.

– Да… мы виделись… мельком.

– И что он?

– Он был в восторге от моего платья.

– Ха! Похоже, он всерьез очарован. Или хорошо это разыгрывает. Не поддавайся его игре, дитя. Релинары коварны, иначе бы не просидели так долго на Паучьем троне.

Ох, матушка, а если всерьез очарована я? Как все непросто…

– Садись. Поешь.

Мэл сорвалась с места, послушная приказу, и села напротив госпожи-матери. Распорядительница Глетта, строгая безмолвная тень, задвинула ее стул ближе к столу и молча встала за спиной. На ужин были грибы в соусе из чернил каракатицы, что водилась в пещерных оазисах Юдоли, и мясо наземного кролика. Малврае видела этих зверей в клетках. Они бурно плодились, давали много жирного мяса, из-за них в части подвала, отведенной под кухонные нужды, пахло сеном, зерном и испражнениями. Как-то Хестин выкрал одного детеныша для своих экспериментов, но что с ним стало потом, Мэл не знала. Ей было интереснее их есть.

– Ты что-то скрываешь от меня.

Снова холодок по спине. Приборы звякнули в руках. Есть перехотелось.

– Нет. Как я могу?

– Вот и я задаюсь этим вопросом. Как ты можешь? – Матушка аккуратно подцепила кусочек гриба с соусом и вложила его в рот.

– Я… я…

– Мне не нравится, когда ты блеешь, – отрезала леди Бризанна, и Мэл замолчала. Кусок в горло не лез. Злая матушка – это плохо. Иногда больно.

Приборы застучали громче, резче. Нож, вилка. Бокал ночного нектара звонко ударился донышком о стол.

– В час, когда наш Дом переживает перемены. Когда мы готовимся к великому походу. Когда все должно быть под контролем. Ты, моя первая, лучшая дочь, моя наследница, решила что-то скрыть от меня. – Каждое слово било по чувствительным местам, словно плеть по открытым участкам кожи. – Это неприемлемо, Малврае. Ты должна быть открыта для меня. Всегда. В любой момент, когда я обращу на тебя взор. Я должна видеть тебя насквозь. Что же я вижу сейчас? – Матриарх взмахнула вилкой. – Непроницаемую стену. Ширму. Лживое подобострастие. Оправдания. Чем я заслужила это, дитя?

Вилка выпала из дрожащей руки. Мэл прижала ладони к столу, пытаясь унять тремор, и собрала все силы, чтобы ее следующие слова звучали твердо, как правда:

– Я в смятении, госпожа. Я не хотела докучать вам своим смятением.

Лиловые глаза матушки, подернутые пленкой пережитых лет, пристально рассматривали ее лицо. Под таким взглядом Мэл оставалось быть только честной. Насколько это возможно из соображений безопасности.

– Все, что происходит с тобой, принадлежит мне, – медленно проговорила леди Бризанна. – От горя до радости. От ясности до смятения. Я должна знать, что творится у тебя в голове и сердце.

Рука перестала дрожать. Мэл взяла вилку, прикоснулась зубьями к еде.

– Это всего лишь смятение, – сказала она, глядя в тарелку. – Вы верно сказали – Дом на пороге перемен. Я трепещу. Я хочу быть достойной, но боюсь, что…

Приборы в руках матриарха снова застучали мерно. Спокойно. Мэл уловила краем глаза, как матушка подала знак Глетте обновить бокал.

– Я решаю, достойна ты или нет. Я давно это решила и не склонна менять своих решений, как тебе известно. Если дело лишь в смятении… – Леди Бризанна снова посмотрела на нее, и хоть Мэл видела перед собой лишь тарелку, она отчетливо ощущала взгляд матери. Матриарх повторила с нажимом: – Если дело лишь в смятении. То перебори его, Малврае. Отсеки своими клинками, отрежь садовыми ножницами, вытрави ядом, сплюнь в огонь. Сделай с этим чувством что хочешь, хоть снова высеки своего раба так, чтобы слышал весь особняк. Но в тебе не должно быть смятения, когда мы сделаем шаг к величию. Это ясно?

Мэл моргнула.

– Предельно. Госпожа.

Она влетела в свои покои уже ближе к ночи, голодная и опустошенная. Слишком много эмоций, слишком много всего, разрывающего на части. Внутри все так бурлило, что она не сразу обратила внимание на дрожащего дэва у своих ног. Уже второй день она истязает его, используя как мебель, давая передохнуть лишь в ночные часы, дабы его стоны не мешали ей спать. И вот сейчас она снова оставила его в таком положении на весь день. Бедолага сидел, уткнувшись лбом в собственные колени. Он пытался приподняться, но выходило плохо. Плечи дрожали, кожа блестела от пота.

Жалкое создание. Как поломанная птичка, по глупости залетевшая в темные пещеры Юдоли и не нашедшая выхода.

Мэл медленно опустилась на колени рядом с ним. Коснулась плеча, на котором еще багровели следы ее ярости. Теплый, даже горячий. Руки сами потянулись к цепи, которая не давала ему принять удобную позу. Щелчок, цепь отстегнулась от колечка на ошейнике, упала на пол. Дэв со свистом вздохнул, попытался поднять голову, но Мэл не позволила, потянувшись к веревкам, которые связывали его руки. Медленно развязала их. От веревок тоже остались красные следы. Какая чувствительная кожа… Малврае пробежалась по ней холодными пальцами, и дэв вздрогнул.

Это она сделала с ним. Заставила страдать. Жрица говорила, что боль может быть удовольствием. Доставляет ли ей удовольствие смотреть на его боль? Нравится ли ему испытывать боль ради нее?

Мэл распутала последний узел и положила веревку на диванчик, на котором еще утром царски возлежала, попирая ногой своего дерзкого раба. А сейчас что-то колючее трогало ее изнутри. Это жалость? Необычное чувство.

Она потерла ладони друг о друга, чтобы согреть их, а потом погладила плечи и предплечья дэва, пригоняя к затекшим мышцам кровь. Он со стоном разогнул руки, вытягивая их вперед. Дрожащие, скрюченные, потерявшие чувствительность пальцы. Он смотрел на свои ладони, опустив голову, волосы сальными жгутами свисали вниз. Бедная птичка. Он заслужил? Конечно, заслужил, но все же…

Малврае аккуратно растерла каждую его ладонь, а потом сжала их в своих и сказала:

– Ты можешь говорить.

Дрожащий вздох сорвался с его губ, и дэв тихо произнес, не поднимая головы:

– Я ненавижу тебя…

Мэл тоже вздохнула. Он допустил столько ошибок в слове «госпожа»… Но почему-то сейчас ее это не злило.

– Возможно… мне стоило быть мягче.

Каково это – «быть мягче»?

Она осторожно взяла в ладони его лицо и приподняла. В синих глазах не было злости и прежнего праведного пыла, только усталость и какая-то грусть. Безысходность. Такая ясная и чистая, что Мэл вдруг ощутила ее на себе. В себе. Своей.

Метка госпожи вспыхнула под кожей ее ладони мягким теплым светом, освещая блестящее от пота лицо дэва. Он закрыл глаза и снова вздохнул, но теперь словно бы облегченно. Его дыхание нарастало по мере пульсации в ее руке, и Мэл ощутила, как ее сердце сопряжено с этим мерным сиянием. Светлее, тускнее, снова ярче и снова тускло… Она медленно провела кончиками светящихся пальцев по его шее. Алактир вдруг издал тихий стон и распахнул глаза, будто сам был удивлен своей реакции.

«Его удовольствие – в твоих руках», – тихо сказала жрица. В ее руках. Буквально. Кара и ласка, наказание и поощрение.

– Ч-что… это… – бормотал он. – Почему…

– Тебе нравится?

– Я… м-м… Пастырь-отец, я…

Мэл подалась вперед и прильнула к его приоткрытому рту, зарываясь пальцами в волосы. Его губы были солоноватые от пота, горячие и мягкие. Податливые. Ее первый поцелуй. Она никогда не целовала мужчин, с которыми ритуально возлегала каждый месяц. Не было желания. Но сейчас… вот оно – распирает грудь, сбивает дыхание.

Мэл схватила дэва за затылок, язык сам собой протиснулся в его рот. Ее вело что-то изнутри, и это был не разум. Чувство. Чувственность. Так вот что такое чувственность! Она ощущала ее, как бегущую под кожей кровь. Только горячее крови. Волнение. Трепет. Целовать Алактира было приятно. Целовать Алактира хотелось. Им хотелось обладать.

Внезапно дэв перестал быть податливым и стал настойчивым. Его рука легла ей на спину и порывисто притянула ближе, телом к телу. Мэл протестующе замычала ему в губы – она совсем не ожидала такой напористости от этой жалкой птички. Вторая его ладонь опустилась ниже, обхватывая почти пол ее талии. Ну и ручища! Как странно ощущать себя столь маленькой…

Укол страха. Беззащитность. Малврае никогда не чувствовала себя беззащитной, разве что пред взором матриарха. Но то матриарх, а это – ее раб. Нужно показать рабу его место. Раб не должен быть настойчив. Раб должен быть покорен.

Мэл прервала поцелуй, подцепила пальцем колечко ошейника и дернула, заставляя дэва оторвать взгляд от ее губ и посмотреть в глаза.

– Не делай так, – строго сказала она, но голос почему-то звучал хрипло и неровно. – Ты не смеешь…

Он не послушался. Стоило Мэл заговорить, как дэв снова поймал губами ее губы, словно в них был источник его счастья. Настойчивость обескураживала. Обезоруживала. Если бы он сделал так в том поединке, то победил бы. Мгновенно. Как жаль было осознавать свою слабость, но почему-то сам поцелуй был приятным. Малврае поддалась, хотя никогда не поддавалась никому, кроме матриарха и иногда Хестина. Но если тогда это было ее решение, то сейчас никаких решений не было. Никаких мыслей. Только чувства, похожие на животную жажду, на острую нехватку воздуха, воды, чего-то, что необходимо для жизни.

А потом из-за двери ее покоев раздался чудовищный грохот.