Снаружи опустевшая башня колдуна напоминала брошенный панцирь рака-отшельника. Ветер задувал в окна, забрасывал песком белые стены. Алак знал, что корни этой странной магической постройки, словно зубы в десна, уходят глубоко в землю, а значит, она еще не скоро обрушится, сколь бы ни били волны, песок и ветер. Сколь бы ни разворовывали ее снаружи и изнутри.

Когда все закончилось, Алак разобрал завал и крикнул оставшимся в живых слугам:

– Ваш хозяин мертв! Теперь вы свободны. Забирайте все самое ценное и уходите.

Он знал, что они не побегут мстить за Джавада. Он хорошо знал, на чем держалась их верность.

Спустя час в башне уже никого не было, только они с Мэл и застывшие, будто под очарованием, автоматоны. Что сломало эти железки? Исчезновение хозяина? Магия Баладай? Впрочем, не так уж это и важно, решил Алак. Он раскроил кинжалом каждый нагрудник и каждый сердечник. На всякий случай.

Когда паучья богиня утащила рамашадца в свою гнилостную нору, колдовская печать, что удерживала в разуме Алактира все тайные знания о Джаваде, разрушилась, и теперь он мог ворошить свои воспоминания о нем без головной боли. Алакель. Поедатель. Друг. Враг. Ублюдок, что вынул из него монстра и заставил посмотреть этому монстру в глаза. Алак посмотрел. Алак вспомнил. Алак был в ужасе. Пора признать – его гнев начал переходить все границы. Он с таким наслаждением выплеснул его на Малврае, что просто чудом не убил… Удивительно, что она вообще его простила. Он же себя так легко простить не сможет. Самобичевание, как сказал Джавад. Но не сейчас. Сейчас самое важное – это помочь Малврае.

Мэл стояла рядом с ним, тоже разглядывая башню, но таким опустошенным взглядом, что сердце сжималось. Ветер трепал ее распущенные волосы, с которых она так и не сняла шелковую вуаль – часть наряда, в который ее одевали слуги по приказу Джавада. Поморщившись, Алак протянул руку и аккуратно стянул унизительное украшение с ее головы. Ветер подхватил легкую ткань и унес ко всем демонам.

Тогда, в темнице, Малврае спросила его – неужели он не чувствует, что метка, связывающая раба и хозяйку, пропала? Он и правда не почувствовал. Возможно, потому, что связь между ними была уже иного рода. Иначе как объяснить, что после того, как Алак надругался над ней в порыве гнева, Мэл его не оттолкнула, а поддержала? Эта жестокая, капризная принцесса альвов протянула ему руку, когда сам Алактир уже готовился броситься в пропасть вины и ненависти к себе. Она помогла ему немного воскреснуть. Теперь его черед.

Алак посмотрел на лежащий у своих ног тряпичный сверток в половину него размером, нагнулся и осторожно поднял.

– Идем, – сказал он мягко. Альвийка все стояла и смотрела на верхний этаж, где пару часов назад Баладай лишила ее последнего. – Мэл?

Он окликнул ее снова и снова. Только с пятого раза она отвела взгляд и, невидяще глядя куда-то вперед, побрела следом за ним. Потерянная, разбитая. Ничего. То, что потеряно, еще можно вернуть. Разбитое – склеить. Не починить лишь мертвое.

Завернутое в шелк, точно в паучий кокон, тело Иллиам было легким, почти невесомым. Удивительно. Обычно в посмертии тела тяжелеют, но эта альвийка будто, наоборот, стала легче. Как будто душа, что покинула тело, составляла большую часть ее веса. Стоит признать, это была сильная девушка. Она сохранила разум в башне Джавада. А уж Алак хорошо знал, что бывает с теми, кто попадает к рамашадцу на пир.

Хотелось похоронить ее с достоинством, по обычаю Священных земель, но решать то должен был не он.

– Как мы ее похороним? Мэл?..

Альвийка взглянула на него так, будто внезапно перестала понимать общую речь. Какой несчастный у нее был вид… Сердце тут же попадало в тиски. Хотелось обнять ее, встряхнуть. Хотелось забраться внутрь этого несчастного создания и выскрести всю ее боль и горечь.

– Ее… – хрипло заговорила Малврае. – Нужно… в Юдоли…

– Прости, – он с жалостью посмотрел на свою бывшую хозяйку, – едва ли мы сможем похоронить ее в Юдоли… сейчас. – Когда-либо вообще. – Я думаю… лучше нам сделать это по пути. Подберем хорошее место. Если ты не против.

Мэл кивнула без слов, снова уставившись себе под ноги.

Изгнанница. Алактир тоже был своего рода изгнанником, но он сам выбрал этот путь. Пастырь не отрекался от него. Отец не называл предателем. Мэл была верна Юдоли, матери и Богине до самого конца. И вот как проклятая Баладай с ней поступила. Отвернулась, отреклась, втоптала в грязь. Почему? Чем она провинилась? Неужели тем, что была с ним не как с рабом? Жестокая паучья тварь! Как могут боги поступать так с теми, кто служит им от первого вздоха до последнего?!

– Знаешь что? – сердито сказал он на первом привале у реки, вдоль которой им положено было пройти весь оставшийся путь. – Это даже хорошо. Что Богиня тебя покинула.

Малврае посмотрела на него непонимающим взглядом и тихо спросила:

– Хорошо?..

Вот же идиот… Нашел что ляпнуть! Хорошо… Да, просто замечательно!

– Я о том… – начал он мягче, потом замолчал, подумал и продолжил: – Теперь тобой никто не управляет. Не решает за тебя, как жить. Теперь у тебя появился выбор. Это и есть настоящая свобода.

«Только зачем мне эта свобода?» – говорил ее подавленный взгляд.

Алактир тяжело вздохнул. Хотелось сказать… много чего хотелось сказать, но не сейчас. Когда она сможет услышать.

Координаты, которые дал ему Джавад, вели на запад от моря и немного севернее. Им нужно было дойти до реки, а потом – вдоль нее весь оставшийся путь. Судя по карте, финальной точкой был дом прямо на берегу, в месте, где река становилась шире. По словам Джавада, там разведчики Кади подбирали отщепенцев-мутантов, которых находили ее разосланные по всем Священным землям агенты. Если ублюдок, конечно, не солгал.

Убежище. Согласится ли Малврае теперь? Он не будет давить. Если она захочет пойти своей дорогой, он… Да вот еще! Он будет настаивать и убеждать! Он найдет слова. Пусть даже это будет манипуляция. Плевать. Главное, что Мэл будет в безопасности. А уйти… уйти она всегда сможет потом, когда придет в себя. Так он решил. Радуясь, наконец, тому, что метка больше не сковывает его волю. Никакая из меток.

Кади. Выходит, все это время, пока он был в рабстве Джавада, а потом в рабстве альвов, Кади работала с рамашадцем. Конечно, она не знала всей правды о колдуне, как не знал и Алак, пока не оказался пленником башни развлечений. Все, что знала Кади, это то, что сказал ей сам Алактир, прежде чем ушел за помощью: «Джавад – друг. Он помог меня однажды, поможет и теперь». Знай она всю правду об этом подлеце… Нет, Кади не стала бы с ним сотрудничать. Никаких сомнений. Рамашадец манипулировал ею – в этом Алак тоже не сомневался. Использовал ее стремление помочь своим, ее злобу на церковь и прочих притеснителей. Наверняка с помощью Кади и ее ополченцев Джавад просто отвлекал ищеек Готала, ведь рано или поздно они бы вышли и на шпиона Рамашада. Предусмотрительно. Словом, Кади – жертва чужих игр, как и сам Алак. Как и Малврае. И все же Кади пошла на это. Превратила их с Алаком начинание из безобидного поиска убежища для мутантов в организацию воинственной банды сопротивления. Это ведь совсем не то, чего они хотели. Это совсем не то, что было нужно этим измученным гонениями людям!

Что ж, каждый вопрос имеет свой ответ, и Алак обязательно задаст Кади свои. И ответит на ее, если потребуется.

Хорошее, по его мнению, место нашлось, когда река начала расширяться и обрастать зеленью. Не такой чудесной, что была в оазисе Сатира, однако все равно довольно живописной.

– Можем пройти поглубже в рощу. Там земля будет суше. Что думаешь? – Глупо было спрашивать Мэл сейчас, но он не мог не спросить, все-таки дело касалось ее сестры. – Как хоронят в Юдоли?

Малврае подняла осунувшееся лицо, осмотрелась так, будто впервые увидела реку и ивовую рощу, хотя они шли вдоль этих пейзажей уже целый день. На привале она почти не ела, только пила, зато спала как мертвая. Правда, отдохнувшей совсем не выглядела.

– Мы… не хороним, – пробормотала она. – Священные пауки в Соборе… они поедают наши тела, а души отдают…

Мэл запнулась, будто какое-то слово не желало выходить из ее рта. Но Алак и так понял, что это за слово. Богиня. Души отдают Богине.

– Ясно… что ж… боюсь, здесь мы не найдем достаточно голодных пауков, а если и найдем, едва ли они будут настолько большими… – Алактир огляделся, присматривая среди малых и высоких ив самую симпатичную. – Вон та. Что скажешь?

Он поудобнее перехватил тело, чтобы высвободить ладонь, и указал на молодую иву с густой зеленой шапкой. Малврае уставилась на нее непонимающим взглядом.

– Дерево… и что?

– Похороним ее под ним. Оно красивое, как думаешь? Иллиам пойдет лежать под красивым деревом.

– Иллиам любила наш сад…

Алак улыбнулся. Хорошо, что она согласилась. Потому что лопаты с собой у него не было, а у подножия этой ивы зияла хорошая такая дыра – остатки старой лисьей норы. Немного разворошить ее руками, расширить, чуть углубить, и готово. Можно было бы просто сжечь тело альвийки, а пепел развеять, но в Асгеанте сжигали только чумных. Вот и весь выбор – лисья нора на вечный ночлег или чумной огонь. Что ж… если Иллиам любила сад, то выбор очевиден. Пусть даже это сад ив, а не плотоядных грибов.

Мэл сидела на траве, завернутая в шелковый саван голова сестры покоилась у нее на коленях. Альвийка так держала над ней руку, словно хотела, но не решалась открыть лицо покойницы. Алак тем временем разгребал руками нору, превращая ее в яму, – к счастью, почва под ивой была податливой, влажной и теплой. Проскочила глупая мысль: «В теплой постели приятнее спать». Едва ли мертвецы чувствуют холод или тепло, даже когда их сжигают.

Когда «постель» была готова, Алак с вялого одобрительного кивка Малврае взял тело и уложил его в яму. В Священных землях принято сначала пропеть молитву, а уже потом закапывать, и Алактир терялся, стоя над телом. Нужно ли ему прочесть молитву Пастырю? Стоит ли предлагать Малврае прочесть молитву Богине после всего?..

– Баладай не придет за ней сюда… – вдруг сказала Мэл, вставая рядом с ним.

И славно, подумал Алак, сердито хмыкнув. Богиня уже явилась разок по зову Иллиам, надела бедную девушку, будто платье, и теперь она мертва. Не стоит звать беду снова, хотя едва ли она вообще откликнется.

– Она не отправится в План Многих Удовольствий… – помолчав, добавила Малврае.

И славно! Чуял он, чем разит из клоаки, ведущей в мир этой вечно голодной, похотливой паучихи. Джаваду там самое место, а вот Иллиам явно не заслужила такой «божьей милости».

Он едва не сказал все это вслух, но потом взглянул на Малврае и предпочел заткнуться. Печальная. Очень печальная. Нужно как-то подбодрить.

– Ну, раз так… Хочешь… я прочту молитву Пастырю? Не знаю, заберет ли он Иллиам к себе, но, если заберет… поверь, она окажется в месте куда более приятном, чем… кхм… в общем… Если хочешь, я прочту.

Альвийка взглянула на него взглядом собаки, избитой злыми дворовыми детьми. Она не сказала «да», не сказала «нет», и Алактир понял, что должен взять решение в свои руки. И начал читать:

– Пастырь мой, откликнись на зов дитя своего, в золоте колыбели твоей рождены мы, в золото и уйдем. Это не дочь твоя, но дочь земная, прими ее, прошу тебя. Пастырь мой…

Место по координатам Джавада они нашли спустя двое суток пути.

Это и правда был дом у реки, но явно очень старый и давно заброшенный. Когда Алак, велев Мэл остаться немного позади ради безопасности (кто знает, не ловушка ли это колдуна?), подошел ближе, то понял, что фундамент постройки куда старше, чем кажется. Сев на корточки, Алактир соскреб ножом наросший мох, обнажая запретные символы. На древнем камне были выдолблены знаки низших богов – Оленя, Рыси, Орлицы, Медведя и… Змея. Змей обвивал длинным хвостом весь божий квартет и выглядел и правда внушительно. Храм, понял Алак, поднимаясь. Раньше это был храм, потом его разрушили, как и все, что воспевало низших богов, и на его останках кто-то построил хижину. Нет, это не ловушка. Это место явно выбрала Кади.

– Можно идти, – кивнул он альвийке.

Внутри хижина была пуста. Ни кровати, ни стола, ни стульев. Пустой деревянный короб со скрипучим полом, сквозь щели которого виднелся землистый погреб. Разумно. В это место мог заглянуть кто угодно, нельзя было хранить здесь ценные вещи или любые другие следы и знаки того, что оно не заброшено. В потолке зиял проход на чердак, откуда можно было добраться до флюгера на крыше и вывесить «сигнал». Лестницы, однако, не было. Впрочем, Алаку то было и не нужно.

– Будь здесь, хорошо? – Он посмотрел на Мэл. – Я поднимусь наверх и сразу спущусь. Быстро.

– Угу.

Алактир вышел наружу, снял рубашку, вызвал крылья и в пару взмахов оказался на крыше, которая едва не проломилась под его весом. Крепко ухватившись за стальной штырь, служащий флюгером, Алак вытащил из-за пояса «сигнал» и привязал его к верхушке. По словам Джавада, сигналом могла послужить любая красная ткань. По счастью, в его логове яркого тряпья было на любой вкус.

– Что дальше? – без интереса спросила Мэл, когда он вернулся в хижину.

– Дальше только ждать. С нами свяжутся. Должны связаться. – Алак скинул свой дорожный мешок на скрипучий пол. – Что ж… Не самое уютное место на нашем пути, да? Зато есть крыша над головой.

Алактир улыбнулся, но Малврае не ответила на его улыбку. Она сбросила свой мешок и села у стены, тупо уставившись перед собой.

Так начался их первый день в хижине на остове старого храма. На обед Алак выловил несколько больших рыбин с серебряной шкуркой и розовым нутром и закоптил на углях, обложив костер камнями из осколков разрушенного святилища. В первый день Малврае отказалась есть, и он не стал настаивать. Но когда она отказалась на второй…

– Надо, Мэл. Даже если не хочется. Хотя бы немного.

Она упиралась. Мотала головой, когда он подносил к ее губам кусочки разваренной рыбы. Как маленький капризный ребенок. Алак беззлобно ругал ее, дескать, так недолго растерять вес, наработанный на тренировках. Она и так слишком исхудала за все время их пути.

– Это уже не имеет никакого смысла… – бормотала альвийка, отталкивая его руку, а он упрямо подносил пальцы к ее рту.

– Неправда. Чтобы выжить, нужно есть, Мэл.

И тут она глухо сказала, перестав сопротивляться:

– Я не хочу жить.

Алак опустил руку.

– Это дурные мысли.

– Зачем ты возишься со мной?

– Потому что мне не плевать на тебя.

– Должно быть плевать…

– Позволь мне самому решать, на что мне должно быть плевать, а на что не должно, – сказал он, сердито отставляя плошку с рыбой на пол. – Если ты продолжишь упрямиться, Малврае, я свяжу тебя и заставлю есть насильно. Ты поняла?

Альвийка взглянула на него подавленно и жалко.

– Плевать мне, чего ты там хочешь, – продолжил он жестко. – Ты должна выжить. Считаешь себя никчемной и порченой? Я тебя такой не считаю. И если ты сама этого не видишь, я заставлю тебя увидеть.

Малврае заморгала. Алак увидел, как ее веки начали быстро наполняться слезами. Значит, он метит верно.

– День за днем. Ночь за ночью. Я буду доказывать тебе, что ты не никчемна, пока ты не поверишь в это снова.

Алак взял ее за руку и почувствовал, как та дрожит.

– Слышишь меня?

Малврае что-то неразборчиво промычала и замотала головой, пытаясь спрятаться за растрепанными волосами. Но он поймал ее лицо в ладони и прижался губами ко лбу.

– Я считаю до трех и начинаю искать, чем тебя связать. Раз… два…

После этого разговора она стала удивительно послушной буквально во всем. Словно бы невидимый маятник в ее разуме качнулся в противоположную сторону и вернул ее в другое состояние детства. На второй день она стала ходить за ним везде, едва не держась за рукав, как беспомощный ребенок. Безмолвной тенью сидела с ним у воды, пока он рыбачил. Пока стирал одежду в реке, пока собирал хворост для нового костра. Помогала, когда он просил помочь, ела, когда он командовал есть.

Ночью жалась к его боку, как брошенный котенок. Алактир с радостью обнимал ее. Ему хотелось делиться теплом, этого добра в нем было много, хватит на двоих. Как будто это она, ее слабость рождали в нем это тепло, как в источнике, – сколько ни черпай, он восполнится подземными водами, пока в мире еще есть вода, пока в Алаке Чайке еще живы чувства.

Он обнимал сопящую Малврае и размышлял. Ведь и правда как кошка. Своенравная, стервозная. Сначала не принимала его, кусалась, царапалась, спешила командовать. Горе убило в ней гордыню или на время притупило, и теперь она льнет, безотчетно ища в нем опору. «Как странно, – думал Алак, – и почему мы так много прощаем кошкам?» И царапины, и поеденные вещи, и обгаженные углы. Все простишь, лишь бы лежала рядом, сопела и грела бок.

Только бы не сделать ей больно…

На четвертое утро он вышел из дома и столкнулся с Кади.

Она немного загорела и как будто еще вытянулась в росте. Веснушки на локтях и плечах стали ярче, а в уголках глаз появились складки, словно она привыкла много щуриться. Остальное все было на месте, таким, каким он помнил. Рука сама собой нащупала в поясном мешке фигурку, что дал ему Сатир для Кади. Выходит, старик был прав. Они и правда встретились.

– Чайка?..

– Косуля.

Кади улыбнулась знакомой косой улыбкой, которая всегда получалась немного насмешливой. Алак понял, что задержал дыхание, и разрешил себе выдохнуть. Вот так. Ждешь встречи месяцами, а когда встречаешь… Им бы броситься обниматься, но оба застыли, как два знакомых зверя на перепутье.

– Козья жопа, – смешливо хрюкнула Кади, – я уже и не надеялась, что ты… да уж вот…

Алак напрягся, почувствовав чье-то приближение сзади, но, когда этот кто-то знакомо сжал его ладонь двумя маленькими руками, расслабился и сжал в ответ. Кади наклонилась вбок, заглядывая ему за спину.

– Что это у тебя там за кроха? – весело проговорила она таким знакомым саркастичным тоном, что в груди защемило, и он невольно улыбнулся. Однако… – Детеныша себе завел, а?

Ох, зря она это…

Малврае вдруг отпустила его руку и вышла из тени. Алак взглянул ей в лицо и понял, что перед ними уже больше не котенок.

– Я – Малврае Алеанундер. Дочь и наследница матриарха Бризанны Алеанундер. Я не детеныш, Кади, дочь Сатира. И если для тебя это не очевидно – я легко докажу.