– Так ты… в себе?

– Как видишь. Он очень хотел сломать меня. Пришлось это разыграть.

– Я думала… я… боялась…

– Думать – не один из твоих талантов, Мэл. Не пытайся.

Грубо. Но, если быть честной с самой собой, Малврае и правда совершила много глупостей. Слишком много для лучшей дочери леди Бризанны. Иллиам права. Слезы и причитания стоит оставить до того славного момента, как они выберутся отсюда.

– Наш… Дом… – начала Мэл.

– Пал. Я знаю. – Иллиам села ближе к решетке. – Джавад делился со мной новостями, пока меня это еще злило. Как ты спаслась?

– Алак… Дэв. Он помог. Без него бы я…

Иллиам презрительно фыркнула, и Мэл не стала продолжать. Да, лучше не придумаешь – признаться, что тебя спас раб и без него бы ты не справилась. Ничего лучше не придумаешь, но это была правда.

– Ладно. Спаслась. Зачем ты пришла сюда?

– Чтобы… – Малврае замялась. Чтобы забрать тебя у колдуна и пойти войной на Релинаров, вооружившись автоматонами. Теперь она понимала, каким глупым был ее план и как наивны были надежды. – Неважно. Так случилось, что я здесь.

Шум с верхнего яруса усилился. К нему прибавился металлический лязг и ругань на чужом языке.

– Твой дэв… – протянула Иллиам, с опаской глядя в сторону лестницы. – Твой дэв тебя слушается?

Слушается ли? Сложно сказать. Скорее, действует по своему усмотрению, которое по счастливой случайности совпадает с ее усмотрением. Теперь Мэл думала, что так, вероятно, было почти всегда.

– Да, он, похоже…

– Тьма!

– Что?!

– Метки больше нет, так? – Иллиам смотрела на нее сурово и прямо, как делала матушка, когда точно знала ответ на свой вопрос.

– Нет. – Мэл печально покачала головой. – Она ушла вместе с моей магией.

– Значит, дэву нельзя доверять.

– Можно.

Иллиам косо посмотрела на нее.

– Даже падение Дома ничему тебя не научило? Никому нельзя…

– Он мог бы уйти уже давно. Но он хочет спасти меня. – Мэл говорила твердо, сама удивляясь тому, как сильно верила в свои слова. Доверие. Вот о чем говорил Алак. – Я не приказывала этого.

Сестра сощурила припухшие красные веки.

– Хм. Он влюблен в тебя?

Влюблен? Влюблен ли?.. Она была дэву госпожой, которую он не признавал. Она была ему спутницей в какой-то момент. Она была любовницей, и, кажется, это понравилось им обоим.

Что, побери тьма, такое любовь?!

Илла раздраженно закатила глаза, так и не дождавшись ответа.

– Неважно. Ты уверена, что он поможет нам? Не сдаст Джаваду?

– Да, уверена. Он ненавидит колдуна. Он… отговаривал меня идти к нему. – Малврае быстро посмотрела в сторону лестницы. – И это он отвлек стражу, чтобы мы смогли поговорить.

Иллиам задумчиво глядела куда-то сквозь нее, покусывая щеку изнутри.

– Что ж… – сказала она, улыбаясь. – Значит, он будет нам полезен. Потому что у меня есть план.

Он сидел в мягком кресле с золотистыми подлокотниками, как на троне. Ноги широко расставлены, взор ленивый и властный. Тяжелые мокрые пряди рассыпались по голой груди и плечам. Капельки влаги стекали с волос на мускулистый торс и неторопливо, словно млея, опускались до пояса красных шаровар. Он задумчиво поглаживал пальцем бровь, глядя на Малврае.

Малврае сочла бы это зрелище по меньшей мере впечатляющим и, возможно, даже в чем-то прекрасным, если бы не стояла перед ним на коленях с одним-единственным зудящим желанием – встать и врезать Алактиру прямо меж расставленных ног. Но не позволяла цепь.

– Ну-у-у, Алак-джа, что скажешь? Момент триумфа, возмездия… Он стоит всех мучений, а?

Джавад Муаввиз возлежал чуть поодаль на ворохе подушек, головой на коленях Иллиам. Сестра, снова погрузившись в свое кукольное состояние, медленно расчесывала его черные кудри и подавала курительную трубку, когда он повелительно вздергивал указательный палец.

– Да… – наконец проговорил дэв, – достойный дар. Поднимись.

Алактир смотрел прямо на нее. Мэл сердито сощурилась. Это ей? Он? Ей?

– Слу-у-ушайся, – тоном раздраженного учители протянул Джавад, не глядя на нее. – Если не хочешь очередной порки.

Следы от недавней еще ныли на ее бедрах. Знала бы Богиня, как трудно было сдержаться и не… Нет, лучше бы Богине сейчас закрыть глаза или смотреть в другую сторону.

Мэл медленно поднялась, звякая цепью, и презрительно посмотрела на Алактира. Вот они и поменялись местами, будь оно все проклято. Могла ли она вообразить, что такое когда-нибудь произойдет? Нет. Вот уж точно – нет.

Дэв молча похлопал себя по колену. А это что значит? Ей танцевать вокруг него? Петь?

Джавад громко выругался и, зажмурившись, потер виски.

– Очи небесные! – истерично воскликнул он. – Подойди и сядь к нему на колени, глупое создание!

Малврае сжала кулаки, но не сдвинулась с места.

– Подойди! – взревел колдун, резко приподнявшись на локтях. – Пока я сам тебя не…

– Мэл, – перебил его дэв таким спокойным голосом, что волоски на руках встали дыбом. – Я хочу, чтобы ты села ко мне на колени. Ты послушаешься меня, ведь так?

Джавад плюхнулся обратно на подушки, пробормотав: «Ну или так».

Малврае заставила себя разжать кулаки и подошла к дэву. Заставила себя сесть к нему на колени, позволила его руке лечь ей на зад и подтянуть ближе к телу. От Алака пахло миндалем и розовым маслом, и нельзя было сказать, что ей не нравилась эта близость. Скорее нравилась, и оттого было только хуже.

– Скажу тебе так, Алак-джа, друг! – Джавад зевнул, потягиваясь и млея под руками Иллиам. – Ты слишком добр к ней. Богиня создала нечто прекрасное – это безусловно. Но она наделила это прекрасное лишним… как это на примитивном… гордость?

– Нетрудно возгордиться, будучи чем-то… – Дэв запустил пальцы в ее волосы, мягко потянул, пуская по телу волны мурашек. – Кем-то столь прекрасным.

– Горделивость уродует женщин. В моей стране женщина – прекрасный цветок в шелках! Никаких шипов. Шипы портят шелк.

Алактир скосил насмешливый взгляд в его сторону.

– Ты ведь сам говорил, чем строптивее – тем лучше.

– Да? – Джавад открыл один глаз. – Я говорил такое? А… а-а-а! Что ж, я был прав. Во всех случаях.

Эти двое засмеялись, как закадычные друзья. Быстро же подружились снова. Видимо, на волне общей неприязни к женщинам Юдоли. Или приязни?

Алактир смотрел на нее иначе. Не так, как в их первый поцелуй, не так, как в их первое соитие. Задумчиво, тягуче и тяжелее. Наслаждался властью? Или просто хорошо умел…

Он поцеловал ее, и Малврае тут же забыла, о чем думала мгновение назад. О власти? О томности? Она сама прильнула к груди дэва, обнимая за шею. Подставляя губы его губам, раскрывая рот навстречу его языку. Когда она тихонько застонала, Алак отстранился и произнес тихо, так, чтобы услышала только Мэл:

– Не забывайся.

– А он тебе нравится, а, прелесть? – хмыкнул Джавад, наблюдавший за ними одним глазом. – Какая чувственная отдача…

Алактир мягко обхватил ладонью ее шею сзади и погладил, массируя пальцами затылок.

– Все любят ласку, – усмехнулся он, глядя Мэл в глаза. – Даже цветы с шипами. Особенно они.

Где же ее шипы? Она совсем забыла о шипах. Какой там был план?..

Вместо того чтобы вспоминать, Малврае засмотрелась на его губы и потянулась поцеловать снова, но Алактир удержал ее за шею, выразительно округлив глаза. Он на что-то намекает? Мэл облизнулась и бездумно потянулась снова. Алак наклонился к ее уху:

– Ты должна ударить меня. Помнишь?

– Зачем?.. Ему и так нравится.

Мэл украдкой посмотрела в сторону лежбища колдуна. Джавад наблюдал за ними сквозь прищур, как большая ленивая мантикора, но по тому, как часто поднимается его грудь, как маслянисто блестят глаза, было ясно – зрелище ему более чем нравится.

Алак тихо усмехнулся.

– Не думал, что когда-нибудь ты откажешься мне врезать.

Ну раз ты так просишь…

Малврае опустила руку на его бок, легонько погладила. После того как дэв, изображая приступ ярости на нее за пощечину в купальне, схлестнулся с автоматоном и тем самым отвлек стражу, на том месте был синяк. С тех пор прошло два дня, но ушиб еще болел. Мэл сильно вдавила в него костяшки, и Алак весь напрягся, тяжело дыша от боли.

– У меня есть кое-что получше удара, – шепнула она ядовито-ласково.

– Мэл!.. – процедил сквозь зубы дэв. – Больно!..

– О… я могу сделать еще больнее. – И она надавила сильнее, заставляя его вскрикнуть.

А потом он зарычал, и Мэл запоздало поняла, что перестаралась. Синие глаза затопило гневным золотом, и через мгновение она уже лежала на полу, уткнувшись щекой в колючий ковер, а дэв навалился на нее сверху, выбивая воздух из тела.

Джавад резко привстал на локтях, жадно впитывая взглядом каждое их движение. Словно они бойцы на кровавой арене, словно кто-то из них скоро умрет, и ублюдку не терпелось это увидеть.

Иллиам была права.

– В своем гнезде алакель всесилен, почти как боги в своих мирах. Это его дом, его убежище, логово зверя. Здесь он расслаблен, ленив и алчен до удовольствий. А расслабленность лишает бдительности. И это наш первый козырь.

– А второй?

Иллиам усмехнулась.

– Увидишь.

Похоть. Теперь она видела это отчетливо.

– Ей нужно преподать урок! – Голос Джавада приобрел рычащие нотки – так звучит голод. – Преподай ей урок!

Дэв привстал с нее, и Мэл с облегчением вдохнула полной грудью, но тут же снова затаила дыхание, когда Алак задрал на ней шелк, оголяя зад.

Что он еще задумал? Прямо здесь?!

– Алак! Нет! – прошипела она, пытаясь встать, но дэв заломил ее руку за спину, снова утыкая щекой в ковер. – Мы так не дого…

– Тебе нужно преподать урок! – рыкнул он голосом герольда.

– Ты не в себе!

– Преподай ей урок! – ревел Джавад, будто судья на арене: «Бей, бей до крови!» – Что она делала с тобой? Пытала тебя? Била тебя?! Унижала?! Разве она не заслужила? Larsha kshir neh! Возмездия достойным его!

Дэв снова навалился сверху, раздвигая коленом ее бедра и устраиваясь меж них. Мэл чувствовала, что шаровар на нем уже не было, и обмякла, как обмякает под хищником обреченная дичь.

– Ты будешь подчиняться… – рычаще прошептал ей дэв, и Малврае затопило сиянием золота из его страшных глаз.

…Она лежала на ковре, ловя ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба, рядом, сгорбившись, сидел дэв. Джавад стоял над ними, покуривая трубку.

– С возвращением, мой темный брат. – Глаза колдуна удовлетворенно сощурились в клубах дыма. – В следующий раз мы сделаем это вместе.

– Кто такие алакель?

– Поедатели. Особая каста колдунов Рамашада. Они способны забирать чужую магию через кровь и так познают «природу врага», его силы и возможности. Хороший инструмент в разведке и магических войнах, особенно когда нужна победа меньшей… кровью. Алакель их теневой авангард высших хищников.

– Омерзительно…

– Его гнездо – вот что на самом деле омерзительно. – Иллиам скривилась от отвращения, осматривая стены своей клетки. – Здесь он переваривает съеденное, находясь в безопасности, как слизень в гигантской раковине.

– Это все рассказал тебе он?

– Да, – сестра жестко усмехнулась, – он считает нас примитивными, а значит, не представляющими угрозу. И это наш третий козырь.

– Мне жаль… мне очень…

Клетка Иллиам все еще пустовала. Стражники в бесстрастных масках стояли на своем посту. Алактир сидел на коленях у ее решетки и без остановки повторял: «Мне жаль». Это был Алактир. Теперь это точно был он, а не золотоглазый вершитель правосудия.

На ее теле еще горели следы от рук другого Алактира. Синяк на плече от пальцев. На шее сзади должны быть метки от укусов и грубых поцелуев. Внутренние мышцы бедер поднывали от неудобной позы, в которой ее бывший раб приходовал ее. Жестко и безжалостно, словно бы его мужское орудие было мечом, которым он карал врага своей веры. Смешанные чувства. Она уже сталкивалась с этим проявлением гнева Пастыря, она уже испытывала на себе его силу, и, стоит признаться самой себе, ей нравилось играть с огнем. Потому она не могла точно сказать, что ей не понравилось. И в то же время не могла точно сказать, что не желала убить его. И что пострадало сильнее – ее тело или гордость, – она тоже не знала.

Это был спектакль. Всего лишь представление, призванное искусить искусителя. И у них получилось. Джавад увлекся и поверил. Они были так убедительны, что, похоже, в какой-то момент перестали играть. Или игра стала слишком серьезной. Сколько Алак копил на нее злость? Не удивительно, что в итоге злость нашла выход. Что она чувствует? Должна ли что-то чувствовать? Должна ли ненавидеть его? Если должна, то почему не ненавидит?

Судя по тому, каким тихим становился голос дэва с каждым повторенным «прости, прошу» и «мне так жаль», он принимал ее молчание за приговор. Мэл с радостью бы ответила что-то, лишь бы он прекратил, но слова не шли, не собирались в осмысленные фразы. Будто колдун отнял у нее магию, а Алактир – дар речи.

– О-о-о, ну хватит ныть! – А вот и магокрад. Мэл не услышала его шагов по лестнице, словно бы он просто слетел с потолка, подобно нетопырю с купола пещеры. Судя по тому, как подскочил с колен Алак, он тоже не сразу заметил рамашадца. – «Это не я! Я бы так не сделал! Это все он! Джавад-джа меня заставил! Джавад-джа меня извратил!» – Колдун вышел на свет и поклонился. – Джавад-джа здесь, мой принц, чтобы выслушать ваши обвинения.

– Уйди, Джав. Просто уйди сейчас…

– И так с ним всегда. – Колдун понимающе улыбнулся Мэл. – Эти святоши… чуть шаг в сторону от благочестия, и все! Трагедия! Лучше броситься на меч, чем признать, что ты чуточку чудовище.

– Мне нечего признавать! – прорычал Алак, резко шагнув к колдуну. Стража у лестницы взялась за клинки и тоже сделала шаг вперед, но Джавад остановил их взмахом руки. – Это ты!.. Ты сделал меня таким!

– Я? Я преподнес тебе изысканнейшие развлечения, какие только знает мир. Я помог тебе и твоим мутантикам за столь малую цену, что узнай о нашей милой сделке в Рамашаде, меня бы засмеяли даже собаки. Что, в сущности, такого ужасного я тебе сделал?

Алактир сжал кулаки. Золото в его глазах искрило так, что разгоняло полумрак темницы.

– Ты заставлял меня играть в эти мерзкие игры! Ты заставлял меня быть не тем, кто я есть!

– Правда? – Джавад с любопытством наклонил голову. – Или же я все-таки раскрыл тебя? Твою истинную… как это, м?.. сущность? Да, сущность! Гнев Пастыря! Молот бога! Карающая длань! А теперь и пресвятой насильник…

– Я не насильник! – взревел Алак так громко, что Мэл вздрогнула.

– Да? Скажи это ей.

Колдун ядовито засмеялся, видя, как безвольно опадают плечи дэва, как он разжимает кулаки, отворачивается, избегая смотреть на нее, на колдуна, даже на стражу.

– Что ты рассказывал своей хозяйке о том, как мы провели тот славный год? Что я пытал тебя? Мучил, истязал, вставлял иглы под ногти? Ну что ж, – Джавад со смущенной улыбкой пригладил рукой свои кудри, – надо признать, бывало всякое. Я ведь дрессировал тебя, в конце концов. Я сделал из тебя нечто прекрасное, Алак-джа! Ты был моим автоматоном кары и гнева, моим гладиатором и карателем… Но будем честны перед девушкой – во все остальное время мы развлекались, как пади! Табак, вина, дурманы, женщины…

Колдун исподлобья глянул на Малврае, довольно улыбаясь.

– Знаешь, что самое забавное, прелесть? Печать молчания запрещала говорить ему лишь о моих целях.

Мэл похолодела, вспомнив недавний разговор среди песков:

«– Что он делал с тобой весь год?

– Я не хотел бы об этом говорить, если ты не против…»

Так вот почему он не хотел рассказывать… Похоже, он стыдился не только того, что с ним делал Джавад, но и того, что делал он сам.

– Достаточно, Джав. – Алактир уткнулся лбом в решетку. – Если ты хотел раздавить меня, то у тебя получилось.

Рамашадец презрительно скривил губы.

– О-о-о, опять ты начал… как его… самобичевание! Смертельно скучно! Требую запретить законом! Прошлый раз за эту отвратительную глупость я продал тебя альвам. Хочешь повторения?! – Джавад сгорбился, угрожающе нависая над Алаком, но потом вдруг расслабился и заботливо похлопал его по плечу. – Ла-а-адно, выплакайся, святой злодей. Может, станет легче. Но не забудь! Завтра у нас пир на две персоны! Главное блюдо – две серокожие самочки в собственном соку.

Колдун напоследок окинул Мэл насмешливым взглядом и ушел. Алак медленно упал на колени, так и не решаясь поднять головы. Они сидели в молчании, пока шаги Джавада не стихли.

– Я не хотел этого. Видит Пастырь, я не хотел. Ни тогда, ни сейчас… Прости… Моя сущность… Этот гнев… Я ведь мутант, Мэл… В церкви мне внушали, что мой дар свят, я ведь дэв, дитя, благословленное Пастырем… но разве это похоже на святость?.. Я… должен тебе все объяснить. Я должен. Да. Выслушаешь меня? Пожалуйста, выслушай… – Дэв облизнул губы, лихорадочно блестя глазами, и быстро заговорил, будто боялся, что она откажется слушать и он не успеет оправдаться: – Гнев Пастыря… это часть моего, – он горько усмехнулся, – благословения… Иногда я очень злюсь, и эта злость становится такой сильной… Ты, вероятно, замечала… В общем… Джавад экспериментировал со мной. Он провоцировал, вынимал из меня гнев и давал возможность выплеснуть его. Сначала это были его автоматоны, звери, потом его воины, иногда слуги… Я не мог остановиться… Я… убивал… Карал, как говорил Джавад. А потом мы много пили и развлекались… за табаком и разговорами он внушал мне, что такова моя природа, моя сила, и я не должен стыдиться себя… Я постоянно слышал эту ложь, еще в детстве, наверное, потому так легко поверил ей снова… Джавад играл со мной, манипулировал… Но в какой-то момент я стал получать удовольствие от этой свободы решать, кто будет жить, а кто умрет… Как умрет… Но то, что я сделал с тобой… Раньше я никогда… Я не все помню из тех безумств, но… Еще поэтому я не хотел возвращаться… не хотел вспоминать, кем был… или кто есть… – Дэв притих ненадолго, рвано вздохнул: – Да. Джавад прав. Я – чудовище, которое мнит себя святым. Я просто животное, я…

– Замолчи, – сказала она, наконец обретая речь.

Алак вскинул голову, удивленно глядя на Мэл, как богомолец на статую божества, внезапно заговорившего с ним.

– Он прав в одном – тебе пора прекращать ныть и жалеть себя.

– О… – Дэв глупо уставился на свои колени, покачал головой. – О-ох…

Он медленно встал, все еще держась за решетку и глядя себе под ноги. Безмолвно шевелил губами, будто подбирал слова, но не находил. Света было мало, но Мэл заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих прутья клетки, и как его руки дрожали. Между ними уже не было никакой связи. Никакой метки. Она не могла его чувствовать, но почему-то чувствовала. Или понимала. Иногда она точно так же стискивала кулаки, иногда точно так же дрожали ее руки, когда она стыдилась или злилась сама на себя.

Она встала с каменного пола, подошла к решетке и обхватила ладонями его сжатые на прутьях пальцы.

– Хочу извиниться, – прошептала, поднимаясь на носочки, чтобы этот глупый пернатый гигант лучше слышал ее.

– Что?.. – Алак выплыл из своего странного транса и взглянул на нее ошеломленно.

– Ты предупреждал о колдуне, но я не слушала. Я привела нас сюда. Мне стоило… прислушаться.

Алактир все еще смотрел на нее, глупо моргая, словно бы не понимал слов или не верил, что слышит это от нее. Малврае и сама не могла поверить, что произносит эти слова – слова поддержки и сожаления. В глазах защипало, и Мэл сердито сощурилась.

– И я не боюсь твоего гнева, понял, тупица? Я хотела тебя разозлить. Может, мне так нравится, и что? – Она фыркнула. – Не думай, будто решил за меня.

Дэв моргнул снова. Еще раз. Его глаза заблестели, и он торопливо протер их рукой, а потом уже его ладони легли поверх ее.

– Спасибо, – прошептал он. – Спасибо, что не боишься. Это… я хотел это услышать.

Тупица. Хотел он. Какое ей дело, чего он хотел? Глупый большой тупица. Пусть еще разревется перед ней, чтобы окончательно втоптать себя в грязь. Мэл сердито выдохнула сквозь зубы. Как бы ей самой сейчас перед ним не разреветься.

– Слушай меня. – Малврае придвинулась к нему как можно ближе и заговорила как можно тише, чтобы стражники не услышали лишнего. – Мы закончим здесь. Скоро мы здесь закончим, Алак, скоро мы выберемся отсюда, и ты больше никогда не увидишь этого ублюдка. Потому что я его уничтожу.

– Когда он берет твою кровь, он забирает твою силу. Может взять лишь часть, как поступил с дэвом. Может взять всю, как поступил с нами. Но на переваривание нужно время. Моя сила уже давно стала его, но твоя… я вижу ее лиловое сияние у него в груди, когда он раздевается, когда ложится на меня… Я чувствую немилостивые дары Ее, я чувствую, что могу дотянуться до них. Понимаешь? Твоя сила все еще твоя, но одновременно с этим и его. А это значит, она будет действовать в его колдовской башне. Значит, у нас есть шанс. Особенно теперь, когда мы вдвоем. Две женщины Юдоли. Две дочери Темной Баладай. Ее жрица и ее избранная. Если мы не сможем, то умрем во славу Ее.

– Во славу Ее, – согласилась Мэл, хоть и не хотела, чтобы кто-то из них умирал. – Я сделаю, как ты скажешь.

Иллиам улыбнулась.

– Мы воспользуемся его слепой самоуверенностью. Мы воспользуемся его заблуждением. Мы воспользуемся его похотью. И когда он потребует всех нас в свою постель, мы призовем на пир кого-то куда более голодного, чем он.

– Может быть, свяжем их, Алак-джа?

– Ты ведь сам говорил, это скучно.

– Я так говорил? Что ж, я был прав, как всегда.

Мэл крепче сжала руку сестры. Словно две пойманные лани, они сидели, прижавшись друг к другу, на гигантской постели в покоях Джавада в ожидании, когда два жестоких охотника разделаются с ними. Хищный блеск в темных глазах колдуна не удивлял. Не удивляло уже и то, как преобразился Алак, когда в его руке оказался хлыст. Из добродушного увальня-тупицы в холодного сосредоточенного карателя. Ему удивительно шли обе эти роли, и Малврае поймала себя на том, что любуется.

Она вздрогнула, когда светловолосый каратель наставил хлыст на Иллиам.

– Сначала я возьму ее.

– Ха! – Джавад хлопнул ладонью по его голой груди. – А вот и мой прежний Алактир. Ненасытный рыцарь похоти! Бери, что ж. Я щедр с друзьями.

Мэл сильнее сжала руку сестры, когда Алак наклонился, хватая ее хрупкое тело одной рукой. Иллиам всегда была изящнее и тоньше Малврае, но за время у Джавада она словно бы еще больше исхудала.

– Илли!

Дэв ударил по ее запястью хлыстом. Вскрикнув, Мэл отдернула руку и прижала ее к груди, глядя, как дэв уносит безропотную Иллиам к центру покоев и бросает на ковер.

– Хэй! – Колдун проследил за ними взглядом и возмущенно вскинул руки. – По-твоему, моя постель слишком мала для четверых?!

Твой ход, Малврае.

– Djat!

Она с разбега набросилась на смуглого ублюдка, опрокидывая его на пол. Оседлала и придавила коленями к полу его руки, а горло – локтем. Наклонившись к его лицу, Мэл мстительно проговорила:

– И все-таки лучше бы связал.

Джавад сдавленно засмеялся.

– О нет… я ни о чем не жалею, прелесть… ау! Это больно, знаешь?

– О да! Тебе будет больно.

– Он любит боль. Любит непокорных. Сильных. Будь непокорной и сильной. Будь собой, Малврае.

– На случай, когда мне надоест… Как тебе нравится больше всего, прелесть? Сверху или снизу? В прошлый раз под нашей пташкой ты та-а-ак стонала…

Мэл привстала, чтобы получше замахнуться, и крепко врезала по его роже кулаком. Джавад застонал, выкрутил руку из-под ее колена и прижал дрожащие от онемения пальцы к щеке.

– Знаешь… – Он поводил челюстью, проверяя на вывих, а потом довольно улыбнулся, сфокусировав взгляд на ее грудях. Прозрачный шелк почти ничего не скрывал, поэтому вид ему открывался, вероятно, не оставляющий места для фантазии. – Я неприхотливый. Мне нравится и так и эдак. Но если ты спросишь, то особенно я люблю… М-м?!

Мэл грубо сунула ему в рот пальцы, задирая верхнюю губу и ощупывая челюсть.

– Что ты такое? – пробормотала она, презрительно морщась. – Мутант, пьющий кровь? У тебя даже нет клыков. Ты похож на беспомощного слабака без своей башни и големов.

Колдун поймал ее запястье и направил пальцы поглубже, обхватывая их губами. Мэл пыталась нащупать что-то у него на нёбе или на языке, но ничего особенного не находила, а Джавад все обсасывал ее пальцы, будто дитя – материнский сосок. Осознав, что он просто тешится, Малврае с отвращением выдернула руку. Джавад рассмеялся, раскидываясь на полу, как на самом роскошном ложе.

– Моя «мутация» не так очевидна, как белые крылышки или козьи рожки. Более того, я не приплод какого-нибудь божка, я – дитя ученой мысли. – Он наставительно пригрозил ей пальцем. – Не путай. Это не одно и то же.

– Плевать. – Мэл наклонилась к его лицу, скалясь. – Ты просто очередной урод. Верни мне мою силу!

Она сжала его горло обеими руками, как учила Иллиам, и колдун блаженно закатил глаза.

– Ох-х, прелесть, – сипло пробормотал он. – Можешь быть грубее…

Мерзкий извращенец.

Малврае едва удерживалась от того, чтобы не надавить сильнее, всем весом, чтобы кадык под ее руками треснул и вошел в горло, чтобы брызнула кровь. И только когда Иллиам тихо запела, а грудь колдуна начала светиться изнутри лиловым сиянием ее, Малврае, силы, она отпустила его шею. Потом еще раз хорошенько врезала по лицу, встала и вышла за пределы ритуального круга, аккуратно переступив алую линию.

Сестра взяла ее за руку, и Мэл почувствовала кожей тепло и влагу ее крови, пожертвованной для ритуала. Они переглянулись и запели. Песнь жатвы и голода, которую знала каждая темная. Ее пели хором во время жертвоприношений Немилостивой Баладай.

Джавад откашлялся, со стоном сплевывая на пол кровью. Кажется, последним ударом она выбила ему зуб.

– Что это? – хохотнул он, обводя взглядом рунический круг, в центре которого был заключен. – Какой-то примитивный ритуал? Ха. Ха-ха-ха!

Джавад энергично вскочил с пола, стирая подолом халата натекшую на подбородок кровь. В его взгляде читался азарт безумца, когда он плавным, хищным шагом пошел в их сторону. Сестры стояли, как приросшие к камню, и не прекращали взывать.

– Раз, – считал колдун свои шаги, – два, три, и я уже… Djat!

На четвертый шаг он уперся в невидимую стену. Его грудь еще ярче вспыхивала лиловым огнем Юдоли, пока Джавад тщетно пытался оттолкнуть барьер руками.

– Djat’a ahra… Думаешь, сука, у тебя что-то выйдет? – прошипел он сквозь зубы, а потом властно крикнул куда-то им за спины: – Алактир! Урезонь этих дур, пока это не сделал я.

Мэл обернулась, не прекращая петь. Дэв на скорую руку баррикадировал двери, в которые уже ломились с той стороны.

– Торопитесь! – крикнул Алактир, натужно подтаскивая к двери тяжелый исписанный золотом комод. – Насколько… это… возможно. Двери… долго не протянут!

– Вы все не протянете долго, – процедил колдун.

Когда Мэл посмотрела на него снова, это уже был не Джавад. Или, напротив, таким он был на самом деле? Смуглая кожа рамашадца прямо на ее глазах теряла цвет, становилась блестящей, как у не знающего солнца подземного слизня. Вокруг непроницаемо черных глаз просвечивали синие паутинки вен. Еще мгновение, и кожа Джавада стала полностью прозрачной. Сквозь ее жемчужное сияние просвечивали все не прикрытые одеждой органы и кости: сердце, желудок, печень, перевитая нить кишечника, сетка кровеносных жил и где-то между легких что-то еще, пульсирующее лиловым, откуда Иллиам тянула ее магию и пела из последних сил.

Сестра зажмурилась, чтобы не видеть чудовищное существо перед ними, но Мэл закрыть глаза не смогла. Она смотрела, оцепеневшая от ужаса, как в этом прозрачном сосуде в форме человека отстукивало большое красное сердце, как раздувались и сужались легкие, и вдруг с ужасом поняла, что перестала петь.

Чудовище издало смешок, а потом перешагнуло барьер и бросилось на Иллиам. Сестра закричала, падая вместе с ним на пол.

– Проклятье! – крикнул Алактир, кидаясь ей на выручку, но что-то гигантское врезалось в дверь, пробивая ее в щепки, и из дыры начали вылезать стражники в масках. – Проклятье! – повторил он и кинулся обратно, хватая со стены палаш. – Мэл! Не стой!

Не стой, Мэл… почему… почему она стоит, пока ее сестру душит гигантский человекоподобный слизняк?! Оружие. Где? Стол. Фрукты. Нож.

Малврае выдернула нож из персика, подбежала к колдуну и вонзила острие ему прямо в спину. Джавад завыл, выгибаясь, прозрачные руки заметались, пытаясь вынуть лезвие. Иллиам выползла из-под него, продолжая петь – хрипло и надрывно. Сестра неистово замахала руками, привлекая внимание Мэл: «Его. Туда. Обратно. В круг! Быстро!» – говорили ее движения.

Малврае подбежала к Джаваду и, схватив его за волосы, потянула вверх, заставляя встать.

– Иди! – прошипела она, другой рукой берясь за рукоять в его спине. – Иначе я проткну твое уродское сердце!

Больше никакой спеси. Никаких ухмылок. Никакого выражения превосходства. Рамашадец, стеная, нетвердо шагал обратно в круг, по пути снова обрастая смуглой кожей. Малврае толкнула его у самого края, заставляя перескочить алый барьер. Окровавленный нож остался в ее руке, и она с омерзением бросила его на пол. Обернулась и увидела, что Алактир дерется сразу с двумя стражниками. По шароварам с правого бедра текла кровь. Ранен! В щель в прорубленной двери неистово ломился автоматон, но был слишком велик, чтобы пролезть. Еще немного, и он просто доломает дверь! Иллиам пела, едва держась на ногах. Она выглядела истощенной и бледной, кожа влажная от лихорадочной испарины, из носа течет кровь. Малврае заметалась.

Что делать?! Богиня… Кому помочь?!

– Помоги себе.

Песнь внезапно прервалась, и Мэл снова посмотрела на сестру. Иллиам больше не горбилась. Она смотрела прямо на Малврае пылающим взглядом лиловых глаз, и Малврае внезапно все поняла. Поняла и упала на колени.

– Немилостивая госпожа…

Иллиам потрясла головой из стороны в сторону, и на ее лбу, щеках, веках и висках, уродуя симметрию лица, прорезалось множество паучьих глаз. Малврае вздрогнула пополам от ужаса и восхищения.

А еще она вдруг ощутила укол зависти. Почему Богиня выбрала своим вместилищем Иллиам, а не Мэл? Почему? Ведь Малврае избранная, благословленная!

– Эта девочка, – рука Иллиам нежно огладила ее же исхудавшую грудь, – настоящая дева Юдоли! А ты… жалкое отродье и мерзость! Недостойна даже видеть мой прекрасный лик. – Рука огладила изрытое глазницами лицо.

Отродье?.. Недостойна?..

Богиня сморщила нос, еще больше искажая прелестные черты Иллиам.

– Здесь слишком шумно!

Она моргнула разом всеми глазами, и стражники, что бились с Алаком, пали замертво, даже автоматон за дверью стих. Тишина. Только тяжко дышал дэв, удивленно озираясь, и хрипел колдун, распластавшись на полу в луже собственной крови. Мороки Плана Многих Удовольствий просачивались сквозь ткани реальности, тенями облетали стены, исчезая в полосах света, что проникал из окон.

Немилостивая двигалась бесшумными частыми шагами, словно бы вместо ног у нее были паучьи лапы. Она подошла к колдуну и осмотрела его. Джавад дышал урывками, с явным трудом… Похоже, нож все-таки задел его легкое.

– Поедатель из Рамашада! Какая экзотика! – Паучьи глаза снова синхронно моргнули, и кровь Джавада начала медленно сползаться под его тело, словно затекая обратно в рану. Он захрипел, задрожал и обмяк, теряя сознание. Потом страшное лицо Богини снова обратилось к Мэл. – Дар достойный. Поэтому сегодня ты не умрешь, ничтожество.

Эти слова, все эти черные слова… ей?

Да, кажется, они летели в нее, как метательные ножи, всегда попадающие в цель. Они ранили, их было так много, что от шока Малврае не чувствовала боли. Не понимала. Порченая? Ничтожество? Она? Но как? Избранная Богини не может быть порченой!

Иллиам засмеялась смехом иного мира, от которого все волоски на теле вставали дыбом. Но страшнее всего стало, когда смех резко оборвался, а лицо Богини в мгновение ока оказалось прямо над лицом Мэл.

– Ты калека, девочка, – сказала она, обдавая Малврае холодным дыханием извне. – Красивая шкатулка из обсидиана, но внутри порванный шелк и осколки стекла. Погляди на себя… – Паучьи глаза расширились, превращая лицо Иллиам в чудовищную мозаику из черных зеркал, в каждом из которых отражалось испуганное лицо Мэл. – Никчемное создание. Глупое, наивное, бесхитростное… Никакого изящества и красоты. Бризанне стоило сожрать тебя, как поступают мудрые матери с порчеными детьми. – Ее рука зависла над лицом Малврае, но не тронула, отдернулась с отвращением, словно бы… словно бы Мэл была покрыта грязью! Струпьями! Гнилью! – Потому я и покинула ее… Она потеряла разум из любви к тебе, жалкое создание. Так бывает, когда любишь тело, с которым возлежишь, дабы зачать. Глупо отдавать сердца мужчинам. – Немилостивая обратила свой паучий взор на застывшего в стороне Алактира. – Ты и в этом уподобилась матери.

Малврае не сдержалась. Закрыла глаза, лишь бы не видеть этого страшного лица, лишь бы отринуть ее слова, лишь бы не верить, лишь бы заснуть и проснуться в своем доме, в постели и крепко, с чувством, обнять мать и всех младших, хоть никогда ранее этого не делала. Она бормотала это жалкое: «Домой, домой, хочу домой», ища рукой волшебную брошь Хестина, но не находя. Она тоже разбита. Сломана, как и сама Мэл. Шкатулка с осколками.

Когда она снова открыла глаза, Богиня чертила руны прямо в воздухе, и мороки перед ней сгущались в воронку, магическую дверь, от которой несло мускусными запахами телесных удовольствий, откуда доносились омерзительные чавкающие звуки сквозь песни двух великих червей. Немилостивая взмахнула рукой, и едва живое тело колдуна подлетело в воздухе, словно листок. Воронка поглотила всесильного Джавада Муаввиза, как поглощает обжора очередной сладкий кусочек.

Богиня взглянула на Мэл почти без интереса.

– Отныне ты, Малврае Бездомная, отлучена от Царствия Ночи, от моего благостного сосца, от Юдоли и от собственной крови. Отныне ты – изгой. И последний мой дар тебе – твоя жалкая жизнь. Живи ее там, где я не смогу добраться до тебя, отродье.

Она шагнула к воронке и вошла в нее, сбросив тело Иллиам, как старый плащ. Портал исчез вместе с запахами и звуками, и в Башне стало смертельно тихо. Медленно спускающееся к горизонту солнце красило стены в рыжие цвета. Сестра лежала на полу, как кусок серого камня среди желтеющего вереска. Тонкие струйки крови стекали из уголков ее глаз и разрезов на местах, где раньше были паучьи.