- Ну так не покрывайте меня. Я же не просил.

- Я не тебя покрываю, - Муромов прикладывает упаковку мороженого к губе и выглядит даже немного абсурдно. - Я твоей матери шанс даю вытащить тебя без клейма.

Денис хмыкает, как будто познал уже эту жизнь.

- Если всплывет, что я закрыл глаза на Ледовый дворец, меня уволят, - спокойно, но строго говорит Муромов. - Не выговор будет, а с должности уберут. Кто придет вместо меня неизвестно.

Илья Романович с мороженым этим… Большой, серьезный, опасный мужик на моей кухне с пломбиром у лица.

Но все равно у него получается выглядеть брутально.

- Ты и службу мою подставишь. И меня. И мою дочь, может, лишишь единственного шанса ходить нормально и кататься на коньках. Ты сделал, как захотел, а последствия на всех раскидал. Мужчина так не делает.

Денис опускает глаза, как будто Муромову удалось зацепить его этим “мужчина так не делает” сильнее, чем все мои “я сказала”.

- За то, что ушел без разрешения и обманул меня, теперь ты не просто под домашним арестом, Денис - но ещё и без телефона и компьютера, - ставлю ему ультиматум.

- Я вообще свободный человек. Я не обязан сидеть дома, как в тюрьме.

- Свободный человек сначала несет ответственность за свои действия, - Муромов ворочает мороженое другой стороной, - а не бегает ночью с теми, кто отжимает телефон у младшего.

- Я никого не бил! Я вообще его пальцем не тронул, если что.

- Ты стоял рядом, когда у мальчишки забрали телефон. Завтра толкнешь. Послезавтра уже заберешь что-то. Потом скажешь: “Да я не хотел”. В колонии таких “не хотел” половина.

- Илья Романович…

“Колония” не то слово, которое мне хотелось бы слышать у себя дома.

- Нет, Василиса, пусть послушает.

Денис упрямо вскидывает подбородок. Весь такой взрослый, что хочется взять за плечи и тряхнуть, чтобы мозги на место встали.

- Вы меня пугаете?

- Предупреждаю пока, - Муромов убирает мороженое от губы и кладет на стол. - Пугать тебя будут другие, если туда попадешь.

- Да не попаду я никуда!

- Все так говорят. У тебя сейчас есть шанс нормально жить, - продолжает Муромов. - Учиться. Развиваться. Работать. Спорить с матерью. Встречаться с девчонками. Быть недовольным всем миром. Нормальный набор для пацана.

Беру и снова Илье Романовичу прикладываю холодное.

- А есть второй путь. Сначала “просто стоял рядом”. Потом “просто телефон забрали”. Потом “просто подрались”. А потом у тебя уже не домашний арест, а режим по расписанию. Подъем. Проверка. Отбой. И там никому не интересно, что ты хотел “по справедливости”, - повышает голос Муромов.

И меня как мать начинает разрывать. Я с одной стороны, рада, что кто-то поговорит с сыном по-взрослому, а с другой - мне хочется, чтобы Муромов уже перестал давить на ребенка.

Жалко его. Все равно же мой сын. Единственный.

Хоть и хорохорится, но ещё ребенок.

Пусть ему скоро и восемнадцать.

Где-то между тем моментом, когда у него не стало отца, и нынешним, когда ему явно не хватило мужского примера.

Муромов - вот достойный пример, как мне кажется. Только уже поздно, наверное.

А вторая часть понимает: именно это сейчас и надо. Не мои крики, не “ты меня в могилу сведешь”, не “я ради тебя”. А вот это. Коротко. Жестко. По-мужски.

Соберись, Вася, все правильно.

- Телефон на стол.

Денис поднимает на меня взгляд, как будто все до этого было шуткой.

- Мам, мне восемнадцать почти.

- По мозгам что-то не скажешь. Давай-давай.

- Мне для учебы надо.

- Для учебы будешь при мне теперь работать.

- Ноутбук тоже сюда.

- Ты серьезно?

- Более чем.

- Как я буду жить?

- Книги читать.

- “Преступление и наказание” рекомендую. Актуально, - не удерживается Муромов.

- Мам, это уже издевательство.

- Это классика, сынок. Но выбор, Илья Романович, так себе. Как пособие, чтобы, не дай бог, не начал применять на практике.

- Вы, Василиса Ярославовна, пессимист. Преступление он уже умеет у нас совершать, теперь пусть проникнется той частью, где будет наказание.

Денис нехотя достает телефон и кладет на стол.

- Ну вот, отлично. Теперь в душ и спать.

- Одиннадцать ещё, - бубнит и поднимается.

- На зоне уже отбой. Давай, мы изучаем режим “наказание”.

В коридоре хлопает дверь ванной. Через несколько секунд шумит вода.

- Спасибо за мороженое, - возвращает мне Муромов.

- Как ваша губа, Илья?

Край все равно припух.

- Болит, посмотрите?

- Я уже ничего больше не могу помочь.

Губа эта нижняя разбитая и припухшая. А он умудряется выглядеть так, будто это не травма, а какая-то наглая деталь образа.

Подхожу и поправляю тейп.

Под кончиками пальцев колючая щетина. Под глазом родинка эта темная.

А ещё без полотенца, что там….

Стоп, Вась…

Муромов улыбается, специально подставляя свою губу.

- Не улыбайтесь, я же просила. Краям раны надо стянуться.

- Я стараюсь.

- Плохо стараетесь.

- Вы рядом, Василиса. Отвлекаете, - кладет руку мне на ногу и скользит пальцами вверх.

- Значит, тренируйте выдержку, - выпрямляюсь и хочу уйти. - Вы же у нас про строгий режим.

- Строгий, Василиса, - проводит рукой мимо моей попы, - но не каменный.