«Медовый месяц» молодого императора Карла с любимым народом длился недолго. Его популярность в Германии, вероятно, достигла своего пика еще до того, как он прибыл в страну на свою коронацию в 1520 г. Пока его не было видно и слышно, возлагать на него большие надежды было гораздо проще. Ульрих фон Гуттен, например, представлял себе императора как «восстановителя немецкой свободы» (widerbringer der teütschen freyheit); Мартин Лютер всерьез надеялся сделать «немецкого императора» лидером своей церковной реформы, а другие верили, что nomen est omen и ожидали, что Карл станет новым Карлом Великим[416] (рис. 11).
После прибытия Карла энтузиазм быстро угас. Избранный император не мог скрыть, что его культурная «немецкость» была изрядно преувеличена, и не стремился скрывать своего желания быть стойким защитником Римской церкви. После Вормсского сейма 1521 г., на котором был издан знаменитый запрет Мартина Лютера, Карл снова покинул Германию, пробыв там менее года. За этот напряженный период он успел лишь немного узнать о немецкой политике и едва ли создал политическую сеть внутри империи. Националистическая риторика, использовавшаяся при его избрании и коронации, была так же быстро отменена, как и введена.
Рис. 11. Этот двойной портрет, где изображены Карл Великий и император Карл V, был опубликован на фронтисписе к кёльнскому изданию Life and Deeds of Charlemagne («Жизнь Карла Великого») Эйнхарда в 1521 г. Портрет свидетельствует об огромных ожиданиях, возлагавшихся на Карла V вскоре после его избрания на императорский престол. Карл Великий, который был величайшим национальным героем немецких гуманистов, изображен в скромном платье, о котором говорили как о «типично франкском» в раннесредневековой биографии Эйнхарда и которое переименовали в «исконно немецкое» националисты-гуманисты, такие как Авентин (см. раздел 7.6). Карл V, одетый по современной моде, похожей на моду времен его деда Максимилиана I, олицетворяет нового Карла Великого, который восстановит национальную честь, некогда дарованную Германии основателем империи. Как человек, которому и была адресована биография Карла Великого, Карл V, по мнению редакторов издания, был призван учиться непосредственно на примере жизни своего великого предшественника. Morphart Creation / Shutterstock.com (реплика). Общественное достояние
В последующие восемь лет Карл управлял своей огромной территорией из Испании. Он укрепил свою власть над испанскими владениями и сосредоточил свои военные амбиции на победе над французским королем в Италии. Для обеих целей Германия значения не имела, поэтому она стала географической и политической периферией его империи. Второй раз Карл посетил Германию только в 1530 г. после более длительного пребывания в Италии, где он был коронован папой римским как император. Его брату Фердинанду, эрцгерцогу Австрии, пришлось сильно на него надавить, чтобы он совершил путешествие через Альпы и Аугсбургский сейм[417].
Низкую оценку императором значения Германии широко разделяли его ближайшие политические советники. До выборов 1519 г. у Карла уже был мозговой центр, состоящий из функциональных элит Бургундии и Испании, и впоследствии он его почти не изменил. Движущей силой имперской политики Карла был его верховный канцлер Меркурино Гаттинара (1465–1530), юрист из Пьемонта, который уже десять лет служил Бургундскому герцогству, когда в 1518 г. получил этот влиятельный пост. Для Гаттинары самореклама Карла как «исконного немца» (original Allemand) была лишь средством для достижения цели создания Всеобщей монархии (Monarchia Universalis)[418]. Как и в Античности, политическим центром этой новой империи должна была стать Италия, а не Германия[419]. По мнению Гаттинары, она должна была принести мир христианам и войну туркам.
Политическая идеология Гаттинары как нельзя более была чужда идеалам националистов-гуманистов. Во многих смыслах она повторяла политическую мысль Италии XIII и XIV вв. Наибольшее влияние на Гаттинару оказали итальянские политические мыслители так называемой гибеллинской традиции, сторонники императоров и противники пап. Чтобы публично узаконить свои политические цели, он даже попытался ввести в печать широко забытый трактат Данте De Monarchia («Монархия»), написанный в начале XIV в.
С этой точки зрения резкое падение образа Карла как национального героя Германии выглядит как результат его собственных действий. Для Карла достоинства императорской короны имели мало общего с немецкими землями, и поэтому он позволил себе пренебречь традиционной сферой деятельности новоприобретенной империи и отказаться от дальнейшей рекламы себя как немца. Оглядываясь назад, можно сказать, что его политическая стратегия была ошибкой колоссального масштаба, поскольку она способствовала распространению Реформации, посеяла внутри империи губительные для него семена и в конце концов привела к его отставке со всех постов в 1556 г.
Однако это лишь одна сторона истории. Другая немного сложнее, но и более показательна в плане непростых отношений между династической и национальной политикой в начале раннего Нового времени. Чтобы понять ее развитие, нам следует снова вернуться к предвыборным переговорам и еще раз взглянуть на князей-выборщиков.
Борьба за императорскую корону началась более чем за год до выборов, и именно старый император Максимилиан инициировал официальные переговоры. Чтобы обеспечить трон своему внуку, Максимилиан в 1518 г. издал на Аугсбургском сейме указ, в котором сделал далеко идущие уступки от имени Карла. Габсбургский претендент обязался назначать в создаваемое имперское правительство (Reichsregiment) «только людей истинно немецкой нации по родословной и рождению» и создать это правительство «в центре немецкой нации». Он также согласился, чтобы его «личная резиденция большую часть времени располагалась в немецких землях», и даже чтобы все речи и сочинения, а также все внешние и внутренние документы, составленные им самим, его губернаторами или регентами, были написаны «не иначе как на немецком языке»[420].
Этот указ имел большое значение, поскольку после избрания Карла князья-выборщики составили избирательный договор (Wahlkapitulation), в который включили уступки, сделанные Максимилианом. Не удовлетворившись этим, они продиктовали несколько дополнительных условий. Император, согласно договору, не имел права проводить заседания «за пределами империи германской нации»; кроме того, ему не разрешалось заключать «союзы и объединения с иностранными государствами», если на то не было согласия князей-выборщиков, и он мог ввести «иностранные войска» в Германию только в том случае, если сословия империи дадут свое официальное разрешение[421].
Переговоры, приведшие к заключению договора о выборах, свидетельствуют о том, что даже те князья-выборщики, которые поддерживали Карла, не верили собственным словам о его несомненной близости к немецкой нации. Альбрехт, архиепископ Майнца, был одним из ключевых переговорщиков, участвовавших в подготовке указа Максимилиана от 1518 г. Его стратегия заключалась в том, чтобы относиться к Карлу как к испанцу, когда он торговался об условиях его избрания, и изображать его как немца, когда он обосновывал свое решение поддержать его. С тактической точки зрения это, возможно, был умный подход, поскольку он помог ему и немецким князьям сохранить и даже укрепить свои позиции в качестве региональных держав в империи. Однако в структурном плане это скорее усилило, чем ослабило напряженность между династической и национальной политикой.
С точки зрения национальной политики юридическая цель договора заключалась в том, чтобы как можно четче разделить две короны на голове Карла и отдать императорской короне приоритет перед испанской. Таким образом, князья-выборщики хотели, чтобы на политику Германии не влияла испанская власть и личная команда избранного императора.
Однако то, что на бумаге выглядело как изящное решение, на практике могло привести только к беспорядку, поскольку оно пренебрегало правилами династической политики. Королевское правительство по-прежнему в основном управлялось мобильным, многофункциональным двором и основывалось на отождествлении семейных дел с государственными. Поэтому, даже если бы Карл был готов создать в Германии национально обособленный административный аппарат, это вряд ли изменило бы его политическую практику. При его дворе по-прежнему были бы функциональные элиты и знатные семьи из Бургундии и Испании, а его целью по-прежнему осталось бы соединение, а не разделение различных владений.
Как следствие, император с самого начала не выполнил ряд уступок, оговоренных в избирательном договоре, и в ответ немецкие князья вскоре начали опасаться за свои полномочия и привилегии. Эта ситуация привела к очередной трансформации национального дискурса, который полностью перевернул его прежние политические значения времен правления Фридриха III и Максимилиана I. Теперь немецкие князья постепенно превратились в защитников «немецкой свободы» (teutsche Libertät) против императора! Таким образом, они взяли на себя роль политических защитников и представителей немецкой нации. В публичной пропаганде и официальной переписке риторика национальной свободы теперь служила княжеским интересам. Она оказалась еще более полезной в условиях растущей религиозной поляризации, вызванной Реформацией, поскольку предлагала дипломатическую формулу для наведения мостов между правителями разных вероисповеданий. Послание гласило, что если кто-то объединяется для защиты свободы Германии, то религиозное инакомыслие не имеет никакого значения.
Первый серьезный повод для проверки новой риторики появился в конце 1520-х гг., когда был обнародован план Карла по избранию его брата Фердинанда королем Рима, как только его самого сам папа коронует как императора. Контркампанию со стороны князей организовал Леонхард фон Экк (1480–1550), тайный советник герцогов Баварии. Экк настаивал на кандидатуре своего хозяина, герцога Вильгельма IV, и, заручившись поддержкой папы, даже обратился к королю Франции, чтобы усилить давление на Габсбургов. Франциск I получил баварский меморандум, в котором его предупреждали, что дом Габсбургов хочет «захватить империю по наследственному праву и лишить Германию свободы и вольности». Экк даже предположил, что Карл может отобрать империю у «врага Германии» – Испании[422].
Для короля Франции это действительно оказалось привлекательной возможностью сразиться с императором на собственной территории во имя свободы Германии, не в последнюю очередь потому, что это позволяло Франциску также объединиться с князьями-протестантами. В последующие десятилетия подобные «нечестивые» коалиции возникали снова и снова. Однако для немецких союзников Франциска это была игра с повышением ставок. Заключение договоров с иностранной державой против своего собственного сюзерена может легко подорвать доверие к национальному дискурсу внутри империи. В 1531 г. большинство князей-выборщиков не последовали за немецкими противниками Габсбургов и быстро сделали Фердинанда новым римским королем.
Окончательное превращение Карла из немецкого героя в испанского захватчика завершилось только тогда, когда в 1546 г. он объявил войну политической ветви немецкого протестантизма, так называемой Шмалькальденской лиге. Главы лиги пытались вырваться из окружения с помощью неистовой популистской пропаганды, в которой они нападали на Карла попеременно то как на марионетку папы римского, то как пособником испанского завоевания. Для последнего упрека они нашли желанную цель: испанские войска под командованием испанских дворян, которые играли значительную роль в интернациональной армии императора. Рифмованный памфлет, написанный перед началом войны, сначала увещевал Карла не подчинять Германию Австрийскому дому, а затем продолжал:
Если мы не сможем убедить вас и если ничто не переменится, тогда пойдемте, благочестивые немцы, и ударим с радостью; зарежем испанских свиней и собак, как лягушек, и славно научим их, что значит злить немцев![423]
Несколько месяцев спустя на поле боя все пошло совсем по-другому. В апреле 1547 г. принц-курфюрст Саксонии и лидер Шмалькальденской лиги Иоанн Фридрих I (1503–1554) потерпел сокрушительное поражение под Мюльбергом. Он был захвачен испанскими и венгерскими солдатами, которые доставили его к Фернандо Альваресу де Толедо (1507–1582), великому герцогу Альба, прежде чем он предстал перед императором, который немедленно заключил его в тюрьму.
В конце Шмалькальдской войны испанский кошмар немецких князей, казалось, стал явью. Иностранная армия императора контролировала обширные территории Германии между Альпами и Северным морем, а с некоторыми из самых высокопоставленных правителей страны обращались как с преступниками. Самонадеянная власть Карла, нарочито продемонстрированная на сейме в Аугсбурге в 1548 г., быстро объединила оставшихся немецких князей как протестантского, так и католического вероисповедания. И пока император все еще радовался успеху своей немецкой экспедиции, они готовили его окончательное падение, рассчитывая на помощь молодого короля Франции Генриха II, которому был присвоен титул «защитника свободы Германии и пленных князей» (vindex libertatis Germaniae et captivorum principum)[424].
Когда в 1552 г. франко-германская коалиция напала на него, Карл едва смог спастись. После отчаянной попытки отразить вторжение Генриха на франкоязычные территории империи он отступил в Брюссель, где позже сложил полномочия. Хотя дом Габсбургов после исчезновения Карла в испанском монастыре быстро восстановился в Германии, уже никогда больше его император не занимал того бесспорного положения ключевого защитника немецкой нации, какое занимал Максимилиан. Отчасти это было связано с необычной семейной историей Габсбургов, а отчасти – с колоссальными последствиями Реформации, о которых мы поговорим в завершающей главе этой книги.