Помимо введения национальности в качестве важнейшего критерия, у императорских выборов 1519 г. было еще одно новое измерение. Это было слияние научного национализма и народной ксенофобии. Городское население Германии было взбудоражено еще до смерти Максимилиана. В первые годы Реформации немецкие города наводнили листовки, содержащие полемические тексты и подстрекательские иллюстрации. В то же время проповедники произносили свои тирады против Римской курии с новым напором агрессии. Это усилило культуру страха внутри городских стен, которая уже имела долгую историю[408]. Таким образом, во время имперских выборов немецкие города стали идеальным очагом ксенофобии.

Но как народный страх перед иностранцами мог повлиять на такое исключительное дело, как императорские выборы? Ответ прост: выборы в значительной степени были городским событием. И голосование, и коронация проходили в императорском городе Франкфурте. За несколько недель до выборов кандидаты разместили свои предвыборные штабы если не во Франкфурте, то в близлежащих городах, таких как Майнц или Кобленц. И хотя королевские посланники, возглавлявшие эти штабы, старались держаться на расстоянии от местного населения, они не могли не поддаться влиянию настроений общественности.

Наглядно живописал всю эту неприятную ситуацию английский дипломат Ричард Пейс (1482–1536), которого король Генрих VIII отправил в Германию с неблагодарной задачей отстаивать свою безнадежную кандидатуру. В июне 1519 г. Пейс сообщил в Англию, что все население страны стоит за короля Кастилии и готово сражаться с королем Франции. По словам Пейса, французский посланник, оставшийся в Кобленце, не решился приехать во Франкфурт, опасаясь нападений со стороны местного населения. Его самого, добавил Пейс, чуть не вышвырнули из Франкфурта из-за того, что приняли за француза. В своем следующем донесении, написанном всего через день, английский дипломат отметил, что предыдущей ночью папский представитель был вынужден скрыться из города, после того как выступил в поддержку короля Франции. «Он поступил правильно, – прокомментировал Пейс, – потому как здесь его жизнь была в опасности». А 24 июня, всего за четыре дня до окончательного голосования, он сообщил, что немецкие графы маршируют к замку под Франкфуртом, готовые объявить войну французам, если Франциск будет избран. Тем временем князья-выборщики оставались в городе «в великой беде и страхе перед народом»[409].

Посланник короля Генриха VIII, возможно, как предполагают некоторые историки, сгустил краски, чтобы подчеркнуть бессмысленность своей дипломатической миссии. Однако некоторые другие источники подтверждают: исключительная политическая активность городского населения вызывала тревогу у всех заинтересованных сторон[410]. Эрцгерцогиня Маргарита Австрийская (1480–1530), которая была теткой и наставницей Карла, выразила свое восхищение «неприязнью немецкого народа к французам» и призвала в дальнейшем «еще больше подстрекать [людей] против них» (pour encoires plus les anymer contre eulx)[411]. Действительно, габсбургская пропаганда больше, чем какая-либо другая, обращалась к общественности с текстовыми и визуальными материалами, которые укрепляли давно культивируемый образ дома Габсбургов как истинной германской императорской династии[412].

Однако для князей-выборщиков готовность населения вмешаться в выполнение их привилегированных обязанностей выглядела скорее угрозой, чем благом. За одним исключением: архиепископ Майнца, Альбрехт Бранденбургский, ловко использовал страх своих коллег-выборщиков, чтобы представить избрание Карла неизбежным. Обосновывая свой голос в пользу испанского короля, он не раз ссылался на то, что от «простолюдина» (gemeine Mann) исходит опасность[413].

Альбрехт утверждал, что, с одной стороны, кандидат на трон должен быть достаточно богат, чтобы нести большую часть финансового бремени, связанного с честью занимать императорский пост; в противном случае ему пришлось бы обложить «простого человека» непосильными налогами, что могло бы привести к восстанию (buntschuch). С другой стороны, кандидат должен был «быть немцем по происхождению и роду, чтобы честь нашей нации была сохранена, а простой человек остался доволен»[414]. Как связаны собой честь нации и довольство простого человека, из этой цитаты трудно понять. Тем не менее она достаточно значима для того, чтобы мы увидели, что их связывали уже в начале XVI в.

После того как Карл I Испанский был избран императором Карлом V, уроженец Базеля «простой человек» Памфилус Генгенбах (ок. 1480–1525), печатник и популярный писатель, сочинил хвалебную поэму для князей-выборщиков:

Все вы, князья-выборщики, заслуживаете всех возможных почестей, ибо избрали того, кого желала вся Германия. Это Карл Австрийский <..> Сам Бог сделал это, и многие убийства произошли бы (es wär groß mord geschehen), не сверши он сего[415].

Контрфактические рассуждения нашего народного поэта следует воспринимать так же, как и рассуждения современных историков – «со щепоткой соли». Однако оно говорит нам о том, что взгляды на императорские выборы у верхушки и низа социальной иерархии не сильно различались. И князьям, и населению, очевидно, представлялось важным посадить на императорский трон непременно немца.