Мы все знакомы с экстравертами: они душа вечеринки, знают всех в любой компании и без труда общаются с людьми в любой ситуации.

Многих (но не всех!) отровертов я называю псевдоэкстравертами. Им может быть некомфортно в группе, но не так, как скромным людям или интровертам. У отровертов не возникает ощущения, что они проглотили язык, и они не избегают внимания к своей персоне. В общественных местах, например, на городском пляже, на переполненном стадионе или даже на оживленной улице, где присутствует множество незнакомцев, они ощущают себя неловко и скованно. В то же время в более камерной и привычной обстановке они могут быть очень общительными и очаровательными.

Для отровертов неестественно вовлекаться в разговоры о пустяках, и они с трудом скрывают безразличие к поп-культуре. Но стоит появиться возможности рассказать забавную историю или выслушать собеседника с искренним интересом, и они становятся дружелюбными, открытыми и с удовольствием поддерживают содержательный разговор. Тем не менее граница между «я» и остальными сохраняется. По своей природе отроверты – одиночки, а компанейский образ зачастую служит броней, с помощью которой они рьяно защищают свой внутренний мир.

Играть роль общительного экстраверта, оставаясь глубоко закрытым человеком, достаточно изнурительно для отровертов, особенно на ранних этапах жизни. К счастью, склонность быть псевдоэкстравертом редко сохраняется в зрелом возрасте. По мере взросления отровертам становится легче избегать неприятных для них ситуаций. Эта перемена очень заметна: взрослые имеют больше возможностей структурировать социальную жизнь – например, устроить ужин в узком кругу или выпить кофе с конкретным человеком. В юности же мы чаще просто проводим время в больших компаниях, без четкого повода. Другими словами, в отличие от общения в школе или университете, которое редко имеет границы, большинство «взрослых» мероприятий обладает определенной целью, а также четкими началом и окончанием. То же касается и работы: в отличие от школьной среды, здесь легко завести дружеские отношения один на один, социализироваться более выборочно (например, пригласить коллегу на обед) или выбрать карьеру, которая основана скорее на индивидуальном труде, а не на групповых проектах.

Одна девушка-отроверт в разговоре со мной вспоминала, как на первом курсе не могла привыкнуть к тому, что все студенты в общежитии оставляли двери открытыми и без конца перемещались из одной комнаты в другую, беседуя то в гостиной, то на улице. Она хотела завязать дружбу с отдельными сокурсниками, но не стремилась к коллективному общению, хотя ее постоянно приглашали присоединиться, иногда очень настойчиво. Она посещала университетские мероприятия и даже ходила на вечеринки, если знала о них заранее, но идея потусоваться – спонтанно и без явной структуры или повода – казалась ей чуждой, непонятной и, по ее словам, «довольно скучной, если честно».

Среди отровертов подобное встречается нередко. Несмотря на отсутствие реального желания участвовать в том, чем заняты все остальные, в подростковом и юношеском возрасте, когда особенно велико давление со стороны окружающих и гравитационное притяжение группы, отроверты хотят хотеть участвовать в коллективных событиях.

Социальное давление слиться с толпой бывает очень сильным, особенно в юности. Но и здесь есть исключение: если у отроверта появляется отдельная социальная роль, например, руководитель команды, хозяин дома, тренер или ведущий, то он раскрывается даже в большой компании. Может показаться, что стремление занять особое положение носит нарциссический характер. Однако такая специальная роль делает пребывание в группе терпимым: у отроверта появляется социально приемлемый способ обозначить свои границы и отделиться от остальных. При этом роль не обязана быть выше по статусу – она должна просто отличаться. К примеру, один мой знакомый подросток ходит на вечеринки друзей, потому что считает грубым отказываться, но всегда берет на себя функции диджея, чтобы не сливаться с толпой.

Вернемся же к моей пациентке Д. С., с которой вы познакомились в главе 2. Д. С. – отроверт, «тревожная на публике и спокойная дома», чувствовавшая себя комфортно только в роли наблюдателя. Обнаружив эту черту, я спросил, было ли ей сложно выступать на публике с речами, ведь такая роль фокусирует все внимание на одном человеке – полная противоположность позиции наблюдателя. Зачастую даже не-отровертам бывает трудно выступать перед аудиторией.

«Вовсе нет! – воскликнула она, радуясь, что ситуация, сложная для многих, не вызывает у нее тревоги. – Мне нравится выступать с презентациями, и у меня нет страха сцены». Когда я спросил, что она делает после выступления, прозвучал ответ типичного отроверта: «Обычно я тут же убегаю в уборную, а потом возвращаюсь на рабочее место. Я терпеть не могу фуршетные разговоры». Удивительно, что сами публичные выступления, которые вызывают поголовный страх у всех типов личности, совершенно не были для Д. С. проблемой. Дело в том, что на сцене она исполняла четко отведенную социальную роль, которая отгораживала ее от остальных присутствующих.

Я сам испытывал нечто похожее в четырнадцать лет, когда стал волонтером в больнице. Работа у меня была скромная – я катал от палаты к палате тележку со сладостями, предлагая их прикованным к постели пациентам, а также раздавал газеты и мелкие туалетные принадлежности. Это приносило мне удовлетворение, потому что пациенты ждали тележку, а значит, и меня, ведь я за нее отвечал. Но главное преимущество этой волонтерской работы заключалось в другом: мне разрешали носить белый халат. Я мечтал, что кто-то может принять меня за необычайно юного доктора – вундеркинда, которому удалось окончить медицинский университет задолго до того возраста, когда разрешено водить машину. Оглядываясь назад, я уверен, что никто так не думал. Но в четырнадцать лет мое воображение не знало границ. Единственное, что разрушало эту иллюзию, – слово «волонтер», нашитое на грудном кармане халата. Я изо всех сил старался скрыть ярко-красную надпись, чтобы играть свою роль от и до. Я придумал неловкий прием в стиле Вуди Аллена: держал руку в кармане, прикрывая надпись, доказывавшую, что я всего лишь один из множества школьников на обязательных общественных работах. Зрелище, наверное, было то еще: высокий, худой, рыжий парень с очками в роговой оправе, расхаживающий по клинике с рукой на сердце. Тем не менее именно эта непохожесть на других вселяла в меня уверенность. Она обозначала четкую границу между мной и ними и делала мою жизнь гораздо легче.

Это не значит, что внутренний покой достижим лишь тогда, когда роль отроверта видна всем. Он может быть и «под прикрытием» в качестве, к примеру, врача, приглашенного из другой больницы, или профессора из другого университета. Главное для отроверта – отличаться от людей вокруг него. Ощущение этой разницы создает гармонию между внешним поведением и внутренним состоянием, чего невозможно достичь, маскируясь под экстраверта.

Оглядываясь на годы псевдоэкстравертности, взрослые отроверты часто не могут понять, как их прежняя общительность сочетается с нынешней сдержанностью. Когда отпадает необходимость притворяться, их подлинное «я» наконец-то получает возможность проявиться, а вместе с этим приходит долгожданное душевное спокойствие.

Помню, что именно так все сложилось у А. – пациента, о котором я рассказывал в главе 1. На третьем десятке лет, когда отровертность стала менее заметной, он начал жить счастливой жизнью, выстраивая работу и отношения по собственным правилам и обретая в них подлинное равновесие и радость.