«Чем я могу вам помочь?» «Какими, по вашему мнению, должны быть результаты терапии?»

Принимая нового пациента, я, как правило, начинаю с этих вопросов. У большинства людей нет на них готовых ответов, что вполне естественно. Я стремлюсь не столько получить ответ, сколько подчеркнуть: все происходящее находится под контролем пациента, ведь предмет нашей совместной работы – его собственная жизнь. Я часто говорю: «Вы капитан, и это ваш корабль. Я штурман, которого вы наняли, чтобы проложить курс по морю, неизвестному вам, но знакомому мне: я пересекал его множество раз». Вне зависимости от того, как пройдет наше путешествие, я всегда желаю пациентам одного и того же. Я хочу, чтобы в конце нашей совместной работы они были счастливы быть теми, кто они есть.

На первый взгляд эта цель кажется простой. Но мы, люди, знаем, насколько трудно ее достичь. Многие мечтают выглядеть как кто-то другой, обладать тем, что есть у других, или даже стать кем-то иным. В самом стремлении к переменам нет ничего плохого. Проблема возникает тогда, когда оно основано на убеждении, что лучшее должно заменить нынешнее. В таких случаях мы недооцениваем себя и жизнь, которая у нас уже есть.

Иногда стремление быть похожим на кого-то другого вызвано завистью, амбициями или искренним намерением совершенствоваться. Но зачастую, когда пациент приходит ко мне с желанием трансформации, позже выясняется, что на самом деле ему важно стать тем, кого принимают и ценят, – то есть человеком, вписывающимся в общество. Пациент усвоил, будто причастность – это и добродетель, и универсальная цель, хотя по сути она ни то ни другое. Принадлежность – всего лишь ощущение, не имеющее материального воплощения.

Так и раскрывается одна из главных проблем человеческого существования: как примирить свою уникальность с постоянной погоней за чувством причастности, которое нередко требует от нас отказаться от индивидуальности?

Более сорока с лишним лет, будучи практикующим терапевтом и психиатром, я следовал профессиональным интересам. Сначала я работал в отдаленных уголках Синайской пустыни, где был единственным лечащим врачом у кочевых племен бедуинов. Позже я стал главой отделения шизофрении в больнице Маунт-Синай в Нью-Йорке (от одного Синая к другому), а затем меня назначили директором по операционным вопросам в Управлении психического здоровья штата Нью-Йорк. Я преподавал студентам и резидентам[1], лечил пациентов в общественных и академических медицинских клиниках (Маунт-Синай, а затем Колумбийский пресвитерианский медицинский центр). Параллельно я занимался клиническими и фармакологическими исследованиями и всегда вел активную частную практику. И все это время я последовательно развивал собственную терапевтическую философию.

В частной практике в Манхэттене я работал с людьми из самых разных социальных слоев. Среди них были мировые лидеры, известные артисты и признанные специалисты, достигшие вершин в своих областях. Многие приходили ко мне в попытке понять, почему они так отчуждены от самых близких людей – друзей, коллег и даже родственников. В ходе наших встреч часто выяснялось, что всю жизнь они чувствуют себя неспособными вписаться в общество. В любой компании они остаются наблюдателями, а не реальными участниками, и вне зависимости от того, кто рядом, у них никогда не возникает подлинного ощущения принадлежности. В то время как большинство людей формирует свою идентичность через связи с другими – например, определяя себя прежде всего как мужа или мать, учителя или руководителя, – мои пациенты живут как бы вне коллективного улья.

У подавляющего большинства этих людей нет психического расстройства. Они не нейродивергентны[2] и не находятся в аутистическом спектре. У них нет ни выраженных нарушений социальной адаптации, ни даже социальной тревожности. Так почему интеграция в общество дается им так тяжело? Изредка их трудности объясняются скромностью или интровертностью, а иногда – маргинализацией или сегрегацией по признакам расы, пола или ограниченных возможностей. Но в большинстве случаев причина иная. После многолетних наблюдений и исследований я пришел к выводу, что их состояние уходит корнями в особое, ранее не описанное свойство личности, которое встречается у людей любой этнической принадлежности, расы и гендера по всему миру. Оно проявляется как отсутствие влечения к общности или, иными словами, врожденная неспособность испытывать чувство причастности. Такую модель существования я понимаю всем своим естеством.

Я тоже провел ранние годы жизни, задаваясь вопросом, почему я чувствую себя столь непохожим на окружающих. Меня не избегали и не игнорировали. У меня были друзья, я казался веселым, и все указывало на то, что в школе (которая мне, кстати, нравилась) я считался популярным. Я не был застенчивым, интровертом или социально тревожным – напротив, получал удовольствие от беготни по бесконечному лабиринту дворов и зданий в родном городе. Внешне я выглядел счастливым, хорошо адаптированным ребенком. Но внутри я чувствовал себя гадким утенком. У меня в детстве было несколько разных групп друзей, но я так никогда и не ощутил себя настоящей их частью. Словом, между мной и другими стояла какая-то невидимая стена. Каким бы популярным меня ни называли, я постоянно чувствовал себя аутсайдером.

Разнообразные групповые занятия, в которых с радостью участвовали мои друзья, – командные спортивные игры, дневные лагеря, походы, то есть все, чего большинство детей ждет с нетерпением, – вызывали у меня сильное неприятие без какой-либо явной причины. Я боялся, что если выражу свое отношение, то покажусь странным или ненормальным, поэтому я притворялся, будто с нетерпением жду такие мероприятия, как и остальные сверстники. Парадоксально, но я был популярным одиночкой, скрывающим внутреннюю отчужденность под маской уверенности и общительности. Для всех окружающих моя жизнерадостность выглядела совершенно естественной, но только не для меня самого.

С началом пубертата этот фарс становилось все сложнее поддерживать. Помимо типичного подросткового эмоционального цунами меня одолевали замешательство и досада из-за неспособности интересоваться тем, чем увлекались остальные. Мне отчаянно хотелось разделять сплоченность моего круга общения: чувство общности, сплетни, рассказы о сексуальных подвигах, фанатичное увлечение спортивными командами, энциклопедические знания о каждой песне Rolling Stones и прочее, чем, казалось, жили мои сверстники. Но я не мог обнаружить в себе искреннего интереса ко всему этому. Я предпочитал настоящие разговоры, в которых люди делились сокровенным и доверяли мне свои мысли, а не поверхностные светские беседы и браваду. Как это часто бывает у подростков, я притворялся и подстраивался под тот образ, который от меня ждали. Я выучил имена футболистов, ходил на вечеринки, одевался как все крутые парни, отрастил длинные волосы. Когда разговоры в компании становились хоть чуточку спорными – будь то политика, кто в классе самая симпатичная девочка или впечатления от нового блокбастера, – я всегда дожидался, пока группа придет к какому-либо консенсусу, и соглашался с ним, хотя внутри часто думал иначе.

Внешне я ничем не отличался от других детей в школе. Мой дискомфорт оставался сугубо внутренним. Я ни с кем этим не делился. За роль, которую я непрерывно играл на сцене жизни, я заслуживал, пожалуй, «Оскара», но в душе я был опустошен и измучен.

Что-то изменилось, когда мне исполнилось двадцать. Вымученные попытки демонстрировать естественную причастность к обществу сверстников постепенно прекратились. Учеба в медицинском отнимала колоссальные силы, и тратить остатки свободного времени на занятия, которые мне не нравились, стало бессмысленным. Я стремился к искренним разговорам и близкой дружбе один на один, без груза групповой динамики. Мне больше не казалось, что мое право на существование зависит от одобрения коллектива, и я прекратил подстраиваться под мнение большинства. Я решил, что хватит притворяться.

Примерно в это же время я осознал, что искреннее непонимание мотивации групп людей, которое сопровождало меня всю жизнь, сделало меня страстным наблюдателем. Я постоянно пытался расшифровать тактики поведения, вызывавшие недоумение. Не обремененный желанием следовать за стаей, я научился устанавливать глубокие связи с отдельными людьми, а не подчиняться коллективным нормам. Такие правила подавляют подлинную эмпатию и отгораживают нас от тех, кого считают аутсайдерами. Поскольку я всегда дистанцировался от коллектива, я видел его участников как индивидуальных личностей с уникальными эмоциональными реакциями, моделями поведения и чертами характера. С тех пор я понял: молча, но неустанно ставя под сомнение групповой консенсус, я научился мыслить нестандартно и стал смотреть на проблемы по-новому и видеть то, что для других оставалось либо незаметным, либо неважным. Кроме того, безразличие к большинству популярных увлечений, трендов и хобби дало мне возможность полностью и с предельной сосредоточенностью погрузиться в учебу и собственные интересы.

Иными словами, именно эта черта моей личности – чувство непричастности, которое вводило меня в заблуждение в детстве, – стала основой моей успешной и воодушевляющей карьеры в психиатрии. Я не был ни гадким утенком, ни лебедем. Я оказался какой-то совсем иной птицей. Я прошел болезненные испытания пубертата, и передо мной открылась потрясающая перспектива: вместо того чтобы лететь за стаей, я мог прокладывать собственный путь.

Чем больше я изучал эти личностные особенности – в себе, в похожих людях, встречавшихся мне, в пациентах, чье чувство отчужденности не укладывалось ни в один диагноз, – тем яснее вырисовывался устойчивый набор характеристик, объединяющий нас всех. Записывая свои наблюдения, я стал искать слово, способное обозначить таких людей, в том числе и меня.

Большинству из нас знакома юнговская концепция экстраверта («тот, кто смотрит вовне») и интроверта («тот, кто смотрит внутрь»). Эти понятия давно заняли достойное место в языке популярной психологии. Но такие, как я, смотрят не внутрь и не вовне. Наша направленность почти никогда не совпадает с общей. Так мне пришел в голову термин «отроверт». В испанском языке «отро», этимологически восходящее к латыни, означает «другой», а «верт» – направление. Таким образом, отроверт – это тот, кто смотрит в другом направлении.

Наше общество делает акцент на преимуществах жизни в сообществе и чувстве причастности к нему. Это понятно, особенно сейчас, когда люди переживают одиночество, отчуждение и разобщенность с миром острее, чем когда-либо.

О пользе социальных связей для здоровья, в том числе психического, известно доподлинно. Однако связи не тождественны истинной причастности, хотя общество часто ставит между ними знак равенства. Когда мы чувствуем себя частью чего-то, это означает единение с группой, будь то круг друзей, коллег или сообщество, связанное некой идентичностью – расой, этносом, сексуальной ориентацией и так далее. Безусловно, для подлинного ощущения принадлежности требуется определенная степень общности с другими членами группы. Но, чтобы чувствовать связь с конкретными людьми в ее составе, вовсе не обязательно быть частью коллектива. В конце концов, если бы близость зависела только от общей идентичности, мы не могли бы по-настоящему сближаться с теми, кто находится вне таких рамок.

В современном мире трайбализм, то есть стремление к племенному обособлению, своеобразный эволюционный общинный рефлекс, якобы заложенный природой, не усиливает чувство безопасности, не смягчает отчуждение и не добавляет удовлетворенности жизнью. Достаточно посмотреть на поляризацию политики, чтобы убедиться: происходит в точности обратное. В мире, где так ценятся конформизм и принадлежность, отровертность воспринимается как проблема. Отровертов часто призывают плыть по течению или быть командными игроками, то есть подавлять свою склонность к обособленности ради вписывания в социальный пазл. Хотя отроверты могут быть вполне коммуникабельны в индивидуальном общении, окружающие недоумевают, почему они избегают групповых активностей или отказываются участвовать в мероприятиях, где приходится взаимодействовать сразу со многими.

Если ты соответствуешь норме, тебя оставят в покое. Именно поэтому многие отроверты так стараются вписаться в общество. Но попытки мимикрии и имитация групповой сплоченности бесполезны для них самих. По своей природе они люди не племенного типа, и потому не способны по-настоящему чувствовать себя частью коллектива, даже если их принимают и поощряют. Больше того, они и не стремятся к этому.

Здесь кроется одно из главных преимуществ отровертности: осознав и приняв свою природу, человек освобождается от социального давления, связанного с членством в группе. Отсутствие тесной привязанности к сообществу означает, что самооценка и чувство собственного достоинства не нуждаются в одобрении извне. Ты не обязан разделять коллективные взгляды и мнения, а также жертвовать личными потребностями ради блага группы. Ты можешь наслаждаться близостью и взаимопониманием в отношениях один на один, не подчиняясь мифическому общественному договору, который требует ставить интересы коллектива выше собственных. Ты учишься различать внутренние и навязанные извне истины. И самое главное, твой единственный приемлемый способ существовать – это самостоятельное мышление.

Именно о таком подходе к реальности идет речь в книге. Я предпринял попытку описать ту невероятную свободу и удовлетворение, которые дает жизнь за пределами социальной паутины. Также в книге подчеркивается огромная общественная ценность отровертного взгляда на мир. Если традиционная мудрость обеспечивает стабильность, то революционные идеи необходимы для прогресса, поэтому мы должны научиться принимать их, а не отвергать. По словам Фрейда, остается фактом, что «великие достижения мысли, значимые открытия и разрешения сложных проблем доступны лишь индивидам, работающим в уединении»[3].

За годы практики я все яснее осознавал, насколько отровертность сформировала мою терапевтическую философию и, как следствие, способность помогать пациентам. Я уважаю право каждого на самоопределение – ту свободу, которую многие, видимо, игнорируют. Когда после долгих лет выстраивания личности с оглядкой на групповую идентичность вы заново открываете свое «я», то начинаете превыше всего ставить заботу о себе. Нет более окрыляющей мысли, чем осознание: раз вы не можете быть никем иным, кроме себя, есть очевидный смысл себя любить и ценить.

По мере изучения особенностей отровертов и их уникального восприятия мира вы можете вдруг узнать в этих чертах себя или близких вам людей.

Я надеюсь, что эта книга поможет вам увидеть, как отровертный взгляд на мир способен обогатить традиционную коллективную модель жизни. Отроверт вы или нет, но самые продолжительные отношения в вашей жизни – это отношения с самим собой. Укрепляя их, вы получаете доступ к ресурсам психики, которые позволяют глубже понимать других и выстраивать с окружающими контакт, причем на своих условиях.

Если оценивать свою жизнь коллективными мерками, неизбежна утрата контроля над собственным счастьем. Как писал философ Фридрих Ницше, свобода – это «воля к собственной ответственности»[4]. Надеюсь, эта книга поможет вам обрести внутреннюю свободу.