— Ну, у тебя все хорошо, Альфред, на тебе все заживает как на собаке, — хвалил доктор Ярду утром, осторожно снимая повязки. — Ну, ну, Тоник, надеюсь, ты не станешь хныкать. В жизни у тебя будут раны и побольнее, надо привыкать, Лудва.

— Меня зовут Ярда, — подал голос Ярда; он был бледен, иногда ойкал — все же было очень больно, когда доктор отдирал бинты.

— Я знаю, что ты Ярда, Карел, — шутил доктор.

Во время работы он непрерывно говорил. Одна фраза относилась к Ярде, две — к Адаму, но он не смотрел ни на того, ни на другого, и Ярда совсем запутался. Услышав вопрос доктора, помнит ли он Якеша, он уже хотел ответить, что никакого Якеша не знает, как заговорил Адам — вопрос относился к нему:

— Он тоже уже на пенсии.

— Так, Моймир, а теперь я прилеплю тебе сюда вот эту нашлепку, и будет полный порядок.

Но в полном порядке Ярда был лишь спустя час после отъезда врача, когда перестали болеть ссадины, которые разбередил доктор; они только зудели и чесались. Вместо повязок доктор прилепил пластырем нашлепки. Ярда чувствовал себя свободнее, правой рукой двигал легче. Очень порадовали его слова врача, что и колено скоро заживет.

— Ходи не спеша, Мирек, не вздумай много бегать, прогуливайся только по двору, Ярослав.

«Он впервые назвал меня моим именем, — подумал Ярда. — Наверно, потому, что ошибся или не вспомнил никакого другого».

Адам ушел за покупками, и Ярда остался дома один.

«Один дома, один дома», — повторял он про себя в озорном настроении, горделиво расхаживая по горнице. Самочувствие отличное, забот никаких, ничего не надо бояться, ничего у него не болело, и он радовался тому, что еще несколько дней он будет как дома в этой красивой и веселой горнице. Ему нравилось так вот ходить, нравилась комната. Он радовался тому, что исчезла его раскладушка — она сложена в углу и подождет там до вечера, что исчезли и коробочки и тюбики с его лекарствами.

— Я здоров, я здоров! Слышь, Ферда, я здоров!

Надо бы теперь что-нибудь сделать для Адама, что-нибудь приятное. Скажем, начистить эти подсвечники и ступки.

Где тут у них порошок для чистки металлической посуды? Хотя чего их чистить, если они и без того сверкают так, что дальше некуда. Они блестят и ночью, и блики мерцают из тьмы словно кошачьи глаза. Тут все блестит, когда сюда светит солнце. «Ничего я не буду чистить своей больной рукой… Треп это, Ярослав Шимек, рука у тебя уже не болит, не отговаривайся, что-нибудь легкое ты делать можешь». Ярда оглядывался по сторонам, прикидывая, что бы ему сделать. Фердик сидел у него на плече, повторяя: «Фердичек, Фердичек».

Глаза Ярды остановились на немытой посуде. «Вот оно! Я помою посуду». Он налил воды в кастрюлю, поставил ее на плитку, Ферду посадил на клетку и пошел к насосу мыть Эвины сапоги. Он брал их сегодня и порядком запачкал в грязи, когда рано утром ходил кормить соседских кур. Тогда еще моросило. А теперь уже снова светит солнышко, будет отличный день.

Ярда хотел, чтобы Адам задержался в деревне как можно дольше: тогда бы он успел еще всюду подмести и сполоснуть тротуар, забрызганный вчерашним ливнем.

Принявшись за посуду, Ярда посматривал в окно. Без флюгеров дворик выглядел уже не так весело. Ярде недоставало их шума. Его вдруг осенило, что сегодня он мог бы еще сбегать к тетиному дому и посмотреть, как починили забор и побелили комнату. Но тут же спохватился — нет, это невозможно. «Проклятый Рэк! Мне пришлось бы идти мимо него, а на это я не отважусь. Если бы его… Нет, я не желаю ему ничего плохого, нет, но вот если бы он убежал от Марека куда-нибудь очень далеко, я бы вздохнул свободно… Нет, один я к тете не пойду ни за что».

Ярда вытирал тарелку и вдруг застыл на месте, прислушиваясь.

— Пан Ржига, пан Ржига!

Ярда обрадовался, бросил полотенце и заторопился на улицу.

Но он опоздал. Около почтальонши уже стоял Адам, объясняя ей, что она зовет напрасно — Ржиговы уехали и вернутся, вероятно, завтра.

«Так вот она, эта Ярмила, которая так способствовала перемене, происшедшей с тетей Боженой», — сказал про себя Адам, дружелюбно разглядывая девушку. Она заслуживает искренней благодарности, но поблагодари ее, и она наверняка раскроет свои красивые глазищи от удивления. Может, она вообще не догадывается, как сильно повлияла на жизнь тети.

— Для вас у меня тоже кое-что есть. — Ярмила поискала в коричневой сумке, полной газет, и подала Адаму письмо.

Он поблагодарил и улыбнулся, заметив, что и Ярмила тоже улыбнулась в ответ. Но как-то заговорщически, а главное — это Адам осознал лишь через секунду, — ее многозначительная улыбка предназначалась не ему. Адам обернулся и заметил Ярду, торопливо идущего к дому. И Адаму многое стало ясно. Он обратил внимание, что мальчик покраснел как рак и тоже лукаво улыбался. Схожесть выражения этих двух беглых улыбок подтвердила догадку Адама.

Интересно, признается ли парнишка?

— Молодец, Ярда, что помыл посуду! — сказал Адам весело.

Ярда усердно складывал тарелки на полку, делая вид, что очень занят; но от Адама не ускользнуло, что он крайне взволнован.

Адам молча доставал из сумки свертки и пакетики, клал их на стол и краем глаза наблюдал за Ярдой, а через минуту, словно только что вспомнил, взглянул на мальчика и произнес:

— У меня такое впечатление, будто ты хотел что-то сказать мне, когда я пришел.

Такого впечатления у него не было и не могло быть, потому что Ярда и виду не подал, что он хочет разговаривать. Он согласился бы на что угодно, лишь бы не говорить о том, на что Адам намекал. Он сразу же разглядел ловушку, расставленную Адамом, но это его ничуть не испугало и не удивило. Ярде ничего не хотелось скрывать, он понимал, что рано или поздно ему придется все рассказать, и выжидал, чтобы быть уверенным, что его затея удалась! Теперь он уверен и может смело все выложить.

— Понимаете, мне просто не давала покоя история с тетей, — сказал он невозмутимо и подсел к Адаму. — Я уже видеть не мог, как тетя унижается и как ей морочат голову.

«Видали — он сразу понял, что́ я имею в виду! Сообразительный мальчик». Адам кивнул поощрительно головой, дескать, он понимает Ярду.

— Когда я узнал, что Ярмила будет разносить в нашей деревне почту — мне сказала это в школе ее сестра, — я поехал к ней и все ей рассказал.

«Значит, вовсе не случайна была встреча Ярмилы и тети, как рассказывал Ржига. Я сразу так подумал», — рассуждал про себя Адам и снова подбадривающе взглянул на Ярду.

— Ярмила молодец. Она пообещала, что как-нибудь при удобном случае скажет тете, будто невзначай. Понимаете? Об этих письмах.

— Когда ты договорился об этом с Ярмилой? Ведь ты уже с четверга болен.

Ярда хитро улыбнулся:

— Вы же в среду привели мне велосипед; ну, а когда вы вечером ушли, я поехал к Ярмиле в Лготку.

Нет, парнишка просто чудо! Кому другому в его годы пришло бы в голову что-либо подобное?», — подумал Адам и протянул Ярде набор почтовой бумаги и конвертов.

— Напиши сегодня маме. Наверно, рука у тебя болит уже не так сильно. Напиши ей и про тетю, как она переменилась, и о том, что она уже не ходит к свекрови. Маму это наверняка порадует… А в будущем, Ярда, ты бы лучше ничего не скрывал от меня. Все равно я вижу тебя насквозь.

Ярда засмеялся и покраснел. «Надо бы извиниться перед Адамом», — подумал он, но у него вдруг пересохло в горле, и он не находил слов. Ему стало неловко, что он так долго молчит.

— Если бы я знал, что вы меня заметили, то… то…

— Оставь, Ярда, можешь не извиняться. Я тоже был мальчишкой и знаю, каково это — извиняться, — смеялся Адам.

У Ярды вдруг возникло такое чувство, какое он испытал однажды после водной процедуры в поликлинике. В него поочередно били струи холодной и горячей воды, едва не свалив его на пол. Тогда во время «избиения» ему почти хотелось заплакать, зато потом он казался себе таким легким, что мог бы и взлететь.

— До чего здорово сегодня на дворе, а? — сказал Ярда, не придумав ничего лучшего.

Ярда покормил соседских кур только раз, вторую порцию им сыпал уже пан Ржига. Он неожиданно вернулся в понедельник после обеда, тотчас снял выходной костюм и подошел к забору. Адам очищал огород от сорняков и подвязывал помидоры к подпоркам — во время вчерашней грозы все повалилось.

— В этом праздничном одеянии я чувствовал себя, как в рыцарских доспехах, — сказал Ржига, а лицо его сияло, как у мальчишки, улизнувшего со школьного мероприятия. — Рассиживаться и точить лясы — это не для меня. Я не могу сидеть без дела.

Он жалел, что не прихватил с собой в Болеслав инструменты. У молодых, как оказалось, не держатся дверные ручки, не закрываются двери, окна — хоть ломом открывай, паркет — весь в буграх. Придется съездить к ним еще раз и привести все в порядок.

А жена осталась погостить у детей. У нее-то нервы покрепче, бугры на паркете ее не волнуют.

— Съезжу сейчас к Мареку. Он уверял, что не может найти для Рэка приличный ошейник, так я ему купил, — сказал Ржига.

Вскоре он завел мотоцикл и поехал вниз, к деревне.

Адам вернулся к прерванному занятию. Просто невероятно, как после одного хорошего дождя начинает буйствовать бурьян. Адам тащил уже третью охапку.

Внезапно на яблоньке в отчаянии раскричалась воробьиха. В смятении летала она с ветки на ветку, все время глядя на землю. Адам знал, что́ она ищет, что́ привело ее в ужас, он уже видал подобные сцены и знал, что последует дальше. Спрятавшись за кустом крыжовника, он наблюдал за несчастной воробьихой. Она летала около забора, спускалась к самой земле, перелетала с ветки на ветку и кричала так пронзительно, что Адам даже не услышал шагов Ярды.

— Смотрите-ка, мышка, там пробежала мышка! — прошептал Ярда у него за спиной.

«Тише!» — подал знак Адам мальчику, и тот тоже присел на корточки. Адам внимательно наблюдал за воробьихой, которая уже немного успокоилась.

— Она нашла его, — шепнул Адам.

— Кого?

— Птенца. Это была не мышка, а воробьишка. Он выпал из гнезда.

— И она отнесет его назад?

— Нет, уведет. А теперь смотри, она будет показывать ему, куда он должен идти.

Воробьиха сидела на подпорке, а птенчик был внизу, расстояние между ними — около полуметра; видимо, она уговаривала его, потом перелетела к следующей подпорке и звала малыша к себе. Но воробьишка не понял или был непослушный — он побежал в противоположную сторону. Мать — за ним и снова беспокойно уговаривает его, снова показывает ему, куда надо бежать. Это ей не очень удается, птенец, по всей вероятности, мальчишка и не хочет слушаться; вот он запутался среди помидоров, перепугался и пищит, отчаянно пищит. Мама снова над ним, потом, отлетев к ближайшему подсолнуху, стала звать мальчонку к себе. Он выбрался из помидоров и поспешил за мамой. Дождавшись сыночка, она полетела к следующему подсолнуху, ее голос стал спокойнее, она только подавала сигналы: сюда иди, теперь сюда, торопись.

— Ярда, последи, чтобы тут не появилась кошка, а если придет, сразу гони ее…

Наконец воробьишка спасен. Вот он проскользнул через забор в чащу соседнего запущенного сада, там он получит дальнейшие инструкции.

— А как он попадет в гнездо?

— Какое уж тут гнездо! Отныне он будет жить в каком-нибудь укрытии, родители будут кормить и охранять его, пока он не научится летать.

Теперь уже можно было встать и говорить громче — воробьиные страсти кончились.

— Как странно, что ребята еще не пришли, — сказал Ярда огорченно. — Уже три часа.

— Может, у них дома какое-нибудь дело… Ты написал маме?

Ярда признался, что написал только начало, а потом у него заболела рука.

— Сейчас пойду и допишу.

Он медленно пошел к дому, в дворике остановился, посмотрел в сторону калитки и вдруг побежал прямо к ней.

Между дощечками калитки торчал листок белой бумаги. Ярда взял его, внимательно оглядел и хотел сунуть под футболку, но, прежде чем это сделать, оглянулся назад.

«Вот невезение, Адам как раз смотрит сюда», — сказал он про себя, и, растерянно постояв у калитки с бумагой в руке, медленно пошел назад к Адаму. Он был удручен, мысли смешались.

— Такая наглость, — шептал Ярда, — идиотизм! Это же неправда!

Несчастное выражение его лица обеспокоило Адама, и он поспешил навстречу.

— Это же неправда! — со злобой сказал Ярда, нерешительно подавая бумагу Адаму.

На листке помятой оберточной бумаги было старательно нацарапано печатными буквами:

«Будьте осторожны с ребятами Шиманевыми! Они крадут!!»

Ярда жадно следил за выражением лица Адама.

Адам усмехнулся, нарочито небрежно сунул бумагу в карман и молчал.

— Ведь это неправда, пан Адам. Ну скажите, разве это не наглость — написать такое!

— Успокойся, Ярда, — сказал Адам мягко, размышляя, что думать об этой рекомендации. — Ребята Шиманевы не крадут, в этом меня никто не переубедит. Они много чего поломали и порастеряли, но никогда ничего не унесли.

Кто-то хочет их очернить, кому-то не нравится, что они сюда ходят. И этот кто-то — скорее всего, соседка Тумова. Ей парнишки действуют на нервы с самого рождения. За каждый пустяк она их ругает, ничего им не спускает. Тумова не больно жаловала и старших Шиманевых, пока они тут жили. Она постоянно ссорилась и ругалась с ними, как говорит Ржига. Просто потому, что не может не ругаться.

А в общем-то, она и Адама недолюбливает, не позволяет ему даже мокрое полотенце повесить на свой забор. Что ее — то ее, и никто не смеет коснуться ее собственности. А причина ее нелюбви к Адаму просто смешна — она не может ему простить, что он дружит с Ржигой, которого она бог знает почему тоже не любит.

Да, соседка Тумова очень вздорна и сварлива, но чтобы она захотела таким способом избавиться от ребят — в это Адам не мог поверить.

— Успокойся, Ярда, — повторил он. — Ребята не крадут. У меня ничего не пропало.

— Пан, а пан, можно вас на минутку? — послышался от калитки детский голосок.

Там стояли мальчик и девочка, обоим было лет по восемь, мальчик был сантиметра на три повыше.

— Проходите, дети, там открыто.

Они не двинулись с места и, даже не дотронувшись до калитки, стояли рядышком, смущенные, напряженно-серьезные, как депутация с важной миссией, дожидаясь, пока Адам подойдет к ним.

Он открыл калитку, девочка потупила глаза, челка нежных светлых волос упала ей на лоб; мальчик вдохнул воздух и выпалил:

— Проститепан нашаучительницанаспослала послала чтобымы спросили как называется этоцветноедляфлюгеров… дляфлюгеров и гдеэтоможно купить.

Мальчонка во время этой речи едва не задохнулся, а девчушка все время стояла, потупив взор.

— А почему это вас интересует, дети? — спросил Адам весело и ласково.

Мальчишечка посмотрел на Адама доверчивей, его волнение стало проходить, и он уже спокойно и не спеша объяснил, что ученики Эмил и Петр Шиманевы принесли в школу ужас какие красивые флюгеры. И учительница сказала Эмилу, чтобы он научил делать такие флюгеры и остальных детей. И вот поэтому первый и второй класс будут учиться делать флюгеры.

Учить их будет Эмил Шимань. Дети должны пока принести рисовальные принадлежности, но когда они купят это блестящее и разноцветное, которое такое гладкое, то будут делать флюгеры из этого разноцветного.

Он раз десять сказал «простите» и «пожалуйста», стыдливая девчоночка дважды подняла глаза и сказала: «Да, пожалуйста».

«Ну, это совсем не так-то просто, милые дети, — размышлял Адам. — В вашем городке такую фольгу вряд ли купишь. Где там! Наверняка не купишь».

— Знаете что, дети… Это блестящее и разноцветное я закажу для вас в Праге. До конца недели вы это, надеюсь, получите.

Дети были довольны. Мальчик еще спросил, когда им принести деньги и нельзя ли, чтобы среди листов этого разноцветного были и синие. Он любит синий цвет и хочет сделать синий флюгер. Девочка сказала, что она тоже. Они сообщили, как их зовут, где они живут, что в школе им нравится и что учительница у них хорошая.

— А что с ребятами Шиманевыми? Они ходят сюда каждый день, а сегодня не пришли.

Депутаты переглянулись, договариваясь взглядами, по ним было видно, что отвечать им неохота.

— Простите, но… — мальчик заколебался, — они плохо себя вели.

— Плохо себя вели в школе?

— Нет, простите… плохо вели себя дома. Эмил должен был идти с нами сюда, но ему запретили выходить из дома… он сказал нам это.

— Да, запретили выходить, — подтвердила девочка, как бы жалея ребят.

Больше они ничего не знали. Вежливо простились и пообещали, что всё передадут учительнице.

…— Алло, это ты, Эвичка? Привет!.. Да… у меня все в порядке. Надеюсь, у тебя тоже… Мамы еще нет дома?.. Ну конечно, этого следовало ожидать. Ну, а теперь слушай хорошенько, я очень спешу…

Адам стоял в зале закусочной «Под липами» с трубкой у уха и смотрел на площадь. За стойкой теперь была пани Махачкова. Она перестала мыть тарелки, чтобы они не звякали и не мешали Адаму во время разговора. В углу сидел единственный посетитель.

Эвичка — сообразительная девочка, она поняла, зачем ей надо сходить на автобусную станцию: папа что-то посылает. Услышав о корзинке клубники, она так возликовала, что едва не треснула трубка. С меньшим интересом она выслушала поручение — завтра же купить фольгу и срочно послать папе.

— До свидания, до субботы. Но только уж приезжайте обязательно.

Когда Адам вернулся домой, письмо у Ярды уже было написано. Он с удовольствием пошел с Адамом в сад собрать клубнику, и потом они аккуратно уложили ее в корзинку. Адам рассказал о депутации детей и о том, что Эмил и Петрик находятся под домашним арестом.

Ярда испугался: в эту минуту найденная записка и наказание, которому подверглись ребята, как-то слились воедино… «Да нет, это нелепость, — утешал он себя, — ребята не воруют, Эмил и Петрик — ребята что надо. Эмила я возьму с собой в Прагу, я уже написал об этом маме».

— Вы даже не поверите, пан Адам, как Эмил радуется, что поедет в Прагу, — сказал он, чтоб отвлечься от неотвязных неприятных мыслей.

Когда потом они шли к автобусной остановке, Ярда был грустен и неразговорчив. Этот проклятый листок бумаги со словами «ребята крадут» отравил ему радость первой прогулки в деревню. У него уже ничего не болело — ни колено, ни плечо, но ничто и не радовало.

Они сидели на лавочке у завалинки. Из тишины сумрака доносилось пение дрозда.

Ярда смотрел на Адама и размышлял: «О чем это он думает, когда так улыбается. Ребята — да и девчонки тоже — часто улыбаются просто так, им не нужно для этого никакой причины, но взрослые люди просто так не улыбаются. Когда мама улыбается и я спрошу ее, почему она улыбается, она сразу скажет: «Я встретила ту-то и ту-то», или: «Я вспомнила то-то и то-то». Всегда у нее есть какая-нибудь причина. А почему сейчас улыбается Адам? Наверно, вспомнил эту дурацкую записку, что ребята Шиманевы воруют. Это же курам на смех!»

— Послушай, Ярда, — сказал Адам неожиданно серьезным тоном и пристально посмотрел на мальчика, — почему это ты маме не написал, как было дело с почтальоншей Ярмилой? — Теперь он уже не улыбался.

Ярда смущенно заморгал и подумал, не совершил ли он глупость, дав Адаму прочесть письмо. Адам не требовал от него этого, он только напомнил, чтоб Ярда написал маме об обещании, данном Эмилу. Мама ведь должна знать о его приезде. Вот и все.

Ярда уже хотел было ответить, что не вспомнил об истории с Ярмилой, но тут же сообразил, что Адам ему не поверит.

— Я не хотел хвастаться, потому что… понимаете, потому что…

— Потому что это была не твоя идея, да?

Да ты признайся, мальчик, этого не надо стыдиться. Для таких идей ты и в самом деле еще слишком молод.

Ярда кивнул в знак согласия, подумав, что надо было утром сразу же выложить Адаму все по правде, как было.

— Где-то в апреле тетя написала маме, — тихо начал он рассказ, — что наверняка еще до зимы переселится в Словакию к своему мужу. В этом письме она еще спрашивала у мамы, продавать ли ей этот домик на Хуторе или, может, мама захочет оставить его себе. Дескать, ей домик будет уже ни к чему, раз она уедет в Словакию… Мама в тот раз сильно рассердилась — я очень хорошо помню это — и сказала, что Божена — просто глупая гусыня, если верит в россказни о переезде. Мама сказала еще, что все это ей очень подозрительно и что это наверняка дело рук свекрови. Понимаете, маме Горачкова никогда не нравилась. И мама сказала, что выяснит, как все обстоит на самом деле.

— И написала сестре, да?

— Нет, что вы! Она тогда заболела, да и времени у нее уже не было что-то сделать, вот мне и пришло в голову — но это уже здесь, на Хуторе, мне пришло в голову, — что я мог бы все уладить вместо нее…

Адам так и предполагал, ему не верилось, что такой, в сущности, ребенок сам пришел к мысли, что свекровь водит тетю за нос. И все равно ты молодец, Ярда!

— Я не написал маме о Ярмиле еще и потому, что не уверен в тете. Вдруг Горачкова опять поймает ее на какую-нибудь приманку и тетя снова будет батрачить на нее.

Адам усмехнулся, у него таких опасений уже не возникало. Час назад тетя была тут, принесла ужин, и теперешняя ее манера говорить и держаться убедила Адама, что тетя не пойдет на попятный. О свекрови, правда, она не упомянула ни словом, но не могла нахвалиться тем, сколько свободного времени теперь, когда после работы она сразу идет прямо домой.

— Каждый день я столько всего успеваю сделать, что не пройдет и месяца, как вы просто не узнаете мой домик, пан Адам. Я и крышу найму перекрыть, черепицу я уже заказала.

Она торопилась уйти — ей надо срочно погладить и повесить занавески. Ее обрадовало, что Ярда еще несколько дней пробудет у Адама.

— Тетя не пойдет на попятный, Ярда, этого не бойся… Когда совсем выздоровеешь, надо будет помочь ей.

— Вот удивится она, как я буду вкалывать! Я тоже разведу садик.

На двор опускалась тьма. Далекие холмы над деревней потемнели и казались синими; в углублении между двумя самыми высокими холмами то и дело вспыхивали на мгновение огни машин — там холмы рассекало шоссе.

Часы отзвенели полдевятого.

Полдевятого! Адам представил Эвичку на автобусной станции. Может, туда пришли обе Эвы. У старшей клубника, наверно, вызовет сентиментальные чувства: она сама ее сажала и остригала усы — теперь увидит первый урожай. Младшая примется за ягоды уже на станции.

Они вошли в комнату, Адам зажег лампу.

— Ты опять напроказил, Ферда?

«Чего ты спрашиваешь? — отвечали его невинные глазки. — Или сам не видишь? Я же не виноват, что стебли такие хрупкие. Не ставь сюда такие цветы, на которых я не могу покачаться».

Красивые цветы свисали из вазы, покрывая скатерть.

— Ну запомни хоть раз, Ферда, что ты живешь не в джунглях, а в цивилизованном мире, понятно?

Ярда вступился за Фердика, быстренько прибрал все со стола, потом принес свою раскладушку и расстелил постель. Притащил ведро с водой, убрал все и отправился к насосу умыться и почистить зубы.

— Вот тебе, играй, — сказал Адам Фердику и в знак примирения дал ему пустую пачку из-под сигарет, а сам пошел в боковую комнату взять новую.

Достав ее из коробки, он уже хотел вернуться из боковушки в большую комнату, как вдруг его поразила одна мысль: «Нет, со вчерашнего дня я не мог выкурить столько сигарет!» Он снова взял коробку, высыпал пачки на столик, упало только пять штук. «Одну я выкурил, вторая у меня в руке, должно бы остаться восемь. Черт побери, значит, все же завелся воришка!»

Он попытался вспомнить, кому давал сигареты. Вчера угостил отца Шиманевых, когда зашел его навестить. Шимань посмотрел на марку, засмеялся и сказал, что такие легкие сигареты его не устроят. «Вот эти и в самом деле хорошие гвозди для гроба», — пошутил он, показывая пачку своих дешевых сигарет… Ржига курит только по праздникам и целую пачку не взял бы.

«Да, это точно. Теперь я вижу, кто-то утащил три пачки».

Адам оглянулся, внимательно осмотрел столик. На нем были книги, журналы, почтовая бумага, карта Северной Чехии.

«Все в том же порядке, как я сам положил. Но чего-то не хватает, — подумал он, — тут на углу, у самого окна, обычно что-то лежало. Что-то небольшое, чем я пользуюсь лишь время от времени… Механические карандаши! Шесть цветных механических карандашей в кожаном футляре. Подарок Эвы».

Их не было на столе, не было ни в ящике, ни на полу. Карандаши исчезли.

— Сегодня на небе очень красивые звезды, — доложил Ярда с восторгом. Мокрое полотенце висело у него на шее, наклейки пластыря тоже были мокрые, волосы блестели. — Буду смотреть на них, вот здорово!

— Звезды слишком ясные, завтра будет холодно, — сказал Адам.

Ярда быстро повернулся к нему: голос Адама показался ему каким-то странным. Вид у Адама был расстроенный и даже как бы отсутствующий. Ярда испытующе взглянул Адаму в лицо, вдруг ставшее недовольным и отчужденным. Минуту назад он шутил с Фердиком и вдруг… Что случилось?

Адам вдруг спохватился — Ярда наблюдал за ним. Он зажег сигарету и непринужденно заметил:

— Такая примета, Ярда. Когда звезды сияют чересчур ярко, это значит, что наступает холодная волна. Уже и сейчас стало холоднее — ты не чувствуешь?

Ярда лежал в постели. Ему не казалось, что стало холоднее, а вот почему Адам так холодно держится? Мальчика это расстроило.

Стояла гнетущая тишина, лишь часы тикали непривычно громко.

— А где Фердик? — спросил Ярда через некоторое время и, сев на постели, стал оглядываться по сторонам.

Адам тоже обеспокоился. Ни на жердочке, ни на клетке, ни у зеркала — в общем, ни в одном из тех мест, где он имеет обыкновение сидеть, Ферды не было. И голоса его не слышно.

И тут Адам вспомнил, что Ферда уже давно не играл с ним в свою любимую игру — в прятки. «Продемонстрируем эту игру Ярде, тогда он хоть перестанет так испуганно смотреть на меня».

— Фердичек, где же ты?

Тихо. Адам подошел к клетке, к зеркалу, заглянул под кровати, в духовку плиты, на полку и под полку — это все входило в игру. И говорил при этом:

— Здесь нет и здесь тоже нет. Да где же этот Фердик? Фердичек!

Адам все еще как будто не мог найти птичку, умышленно не заглядывая в его обычное укрытие — тонкую перекладину между ножками стула. Когда поиски слишком уж затянулись, Адам взглянул в укрытие, но Фердика там на сей раз не оказалось. Адам уже испугался за него, сердце его сжалось, и очередное «здесь тоже нет» он произнес с усилием.

Ярда тоже встал и взялся за поиски. Он не понял, что сначала это была игра.

— Ну, Ферда, где же ты?

Теперь это и в самом деле уже не походило на игру.

Наконец-то! Внезапно раздался шум крыльев, и попугайчик сел Адаму на плечо, весело приговаривая:

— Добрый день, добрый день!

— Ах ты проказник! Еще ты будешь причинять мне хлопоты! — Адам тяжело сел на стул и протянул малышу палец. — Больше мне таких штучек не выкидывай! Гляди-ка, как я из-за тебя вспотел. Ты и Ярду напугал, правда, Ярда?

— Вы даже не можете себе представить, как я испугался. Я ведь подумал, что он улетел, когда я мылся. Окно-то было открыто…

— Добрый день, добрый день! — кричал Ферда весело.

— Добрый день уже прошел, — сказал Адам. «Но слишком добрым не был», — подумал он при этом. — А теперь давай спи.