А на двери висела монументальная табличка с надписью на двух языках «Генеральный консул Миронов Я. М.». Ждать пришлось недолго, буквально через минуту зазвонил телефон на столе у секретаря, и тот без слов кивнул на дверь — заходите, мол. Мы и зашли гуськом.
Консул оказался совсем стареньким, я еще подумал, что он и во времена Сталина мог тут сидеть. Он встал со своего места, демократично вышел навстречу нам и пожал руки мне и Лене, Лебедеву жать не стал.
— Рад вас видеть, молодые люди — сказал он дребезжащим голосом, — присаживайтесь, побеседуем.
И сразу вслед за этим подошел секретарь с большим кофейником и вазочкой с конфетами и печеньем. Чашки с блюдцами уже на столе стояли. Секретарь без лишних понуканий наполнил чашки ароматным кофе и скрылся в своей приемной.
— Как добрались, как устроились? — задал нам первый вопрос консул.
— Все хорошо, Яков Михайлович, — взвалил я на себя функцию переговорщика, — полет прошел без приключений, дом нам муниципалитет выделил, один день уже отучились в школе. Сейчас вот собираемся на хоккейный матч…
— Да-да, я в курсе, армейцы приехали… ажиотаж тут по этому поводу страшный. У меня вот какое предложение к вам будет, молодые люди, — Миронов тоже пригубил кофе, но совсем немного, — у нас есть предварительная договоренность о встрече советских хоккеистов с американской молодежью… в форме вечера вопросов и ответов. Так я лично хотел бы, чтобы эта встреча прошла в вашей школе, как уж ее там…
— Хай-скул-оф-Бронкс, — напомнил капитан.
— Точно, Хай-скул… и от вас требуется просто внести это предложение, когда будете беседовать с армейцами.
— Это замечательное предложение, — я даже внутренне удивился, как умеют играть в маркетинг советские руководители, — только сразу бы хотелось выдвинуть встречное — а что, если это будет совместное мероприятие, не только с нашими, а и с местными хоккеистами. На Фила Эспозито и Бреда Парка многие захотят поглядеть.
— Я не возражаю, — развел руками Миронов, — если сумеете организовать, то вам и карты в руки, — а затем он обратился к товарищу капитану, — какая у нас молодежь продвинутая растет.
— Так точно, товарищ консул, — четко ответил Лебедев, — в Союзе знали, кого выбирать в эту поездку.
— И еще одно… — консул задумался чуть ли не на минуту, но в итоге выдал все же на-гора свою мысль, — тут ведь рождественские каникулы начинаются, целую неделю занятий в школе не будет, так у нас есть мнение организовать вам поездку в какой-нибудь другой город… по вашему желанию.
— В Лос-Анджелес, — чуть ли не хором сказали мы с Леной, а закончил я один, — когда еще на Голливуд и на голливудских звезд посмотришь.
— Мысль неплохая, — задумался Миронов, — ладно, мы подумаем над этим.
И вслед за этими словами он отпустил нас мановением руки… когда мы спускались на первый этаж, Лебедев сказал нам следующее:
— Вы, похоже, понравились генеральному. Но нос задирать не надо, все может измениться очень быстро… и в драки больше не лезьте, тут и без вас хватает, кому драться.
Мэдисон-Сквер-Гарден
Мы зашли на ту же самую станцию на 96-стрит и поехали дальше. Сначала справа от нас все тянулся и тянулся Центральный парк, Лена даже заметила:
— Какой-то он нескончаемый, этот парк… у нас похожий есть, Ленинского комсомола, но и то он в разы меньше.
— Видимо, отцы-основатели города не поскупились, когда закладывали его… хотя даже страшно подумать, сколько в этом месте земля стоит. А это, — продолжил я, показав налево, — Бродвей, если я не ошибаюсь…
— Слышала про него, — кивнула Леночка, — но не очень подробно, расскажи…
— Это единственная улица в Нью-Йорке, — начал я, — нарушающая планировку, так-то здесь все параллельно-перпендикулярно, авеню и стриты, а Бродвей гуляет туда-сюда, как алкаш после выпивки.
— И почему это так?
— Сложившаяся традиция, наверно, — не стал я углубляться в эту тему, — а знаменит Бродвей тем, что тут расположено под сотню театров, вернисажей и варьете. Самое известное заведение это Метрополитен-опера, почти такой же знаменитый, как наш Большой театр.
— А это что за площадь? — указала она налево.
— Таймс-сквер, если не ошибаюсь, — ответил я, — символ Нью-Йорка, сюда все туристы обязательно заглядывают. И еще по традиции тут встречают Новый год, с фейерверками, неоновой рекламой и падением хрустального шара в последнюю минуту года…
— А зачем он падает?
— Маркетинговый ход такой, нигде больше нет подобного, а тут есть… а нам, кажется, уже пора и выходить — Пенн-стейшн… это вообще-то железнодорожный вокзал, но сейчас он вроде бы не работает. А нам вот туда…
Мэдисон был огромной круглой шайбой, к которой с двух сторон примыкали стеклянные пристройки с огромной неоновой рекламой на них. Когда мы подошли поближе, это сооружение просто физически начало давить, муравьем каким-то себя почувствовал рядом с ним. Лишние билетики у нас начали спрашивать, кстати, уже от выхода из метро, из чего я сделал вывод, что ажиотаж по этому поводу в городе действительно существует.
— Как мы тут найдем Джона? — задала логичный вопрос Лена, — в таких толпах народу…
— Да просто пройдем внутрь, — не менее логично ответил я, — места-то у нас рядом, там и встретимся.
Пропускных пунктов внутрь стадиона тут целых четыре штуки оборудовали, поэтому особенно больших очередей не стояло. Рамки детектора везде имелись, мне даже пришлось вытащить ключи от дома, зазвенели они при проходе. А внутри простирался огромный холл с многочисленными торговыми точками, номера трибун были нарисованы на каждом шаге, все наглядно.
— Нам на второй этаж, — указал я направление, — сектор В52… прямо как бомбардировщик.
А Джон уже сидел на своем месте, оглядываясь по сторонам. Вместо сестры он взял с собой ту самую мулатку Билли, которая приходила на пати в первый наш день в городе.
— Как доехали? Не заблудились? Как вам наше метро? — задал Джон сразу несколько вопросов.
— Да все путем, бро, — ответил ему я, — доехали быстро, заблудиться тут очень сложно, а метро нормальное… не такое, конечно, как в Москве, но свою основную функцию выполняет исправно.
Джон кивнул, но тут Лена тихонько напомнила мне о поручении консула. Я тут же все припомнил и начал объяснять детали нашим друзьям.
— Слушай, тут нам одно поручение прилетело…
— От Кей-Джи-Би? — понимающе усмехнулся Джон.
— Бери выше, от генерального консула Нью-Йорка мистера Миронова, — ответил я, — в перерыве надо будет поговорить с советскими хоккеистами и пригласить их на встречу в нашу Хай-скул… ну не всех конечно, а хотя бы одного-двух.
— Какие проблемы, бро, — быстро ответил Джон, — поговорим, конечно, и пригласим… самый известный ваш хоккеист у нас — это Харламов… ну еще где-то рядом Михайлов и Васильев, хорошо бы их заполучить.
— Но это еще не все, — продолжил я, — вместе с нашими звездами надо бы зазвать хотя бы одного из Рейнджерсов… Эспозито идеально подошел бы… и еще Бред Парк.
— Парк ушел от нас в прошлом месяце, поэтому с ним никак не получится… могу предложить Рода Жильбера, он тоже принимал участие в суперсерии 72 года.
— Принимается… — ответил я, — так что нам надо бы распараллелиться — мы с Леной идем в советскую раздевалку, а ты с Билли — в вашу… годится такой план?
— Узнать бы еще, кто нас туда пропустит, — это выдала удивительно здравую мысль Билли, — я думаю, раздевалки очень хорошо охраняются.
— Думаю, — ответил я ей, — это последнее из того, о чем надо заботиться… а еще думаю, наши и ваши боссы все устроят в лучшем виде.
А тем временем началось представление игроков, стадион заревел, а орган сыграл последовательно Калинку-малинку и Катюшу. Больше всего аплодисментов досталось, как и можно было подумать, Филу Эспозито и Валерию Харламову. Распорядители уехали за бортик и матч начался… и начался он практически так же, как и первая игра серии 72 года — через полминуты Третьяка пробил Стив Виккерс с передачи неувядающего Эспозито. Джон с Билли заорали, конечно, от радости, но потом покосились на нас и умерили свое счастье.
— Ничего, — сказал я им, — будет и на нашей улице праздник.
И я оказался кругом прав — еще до перерыва наши парни заколотили три шайбы в ворота Дэвидсона (кто это такой, я так и не вспомнил), один из них, самый красивый, на счету Харламова. Прозвучала сирена на перерыв, и в проходе, который был ближе всего к нам, обозначился все тот же вездесущий капитан Лебедев. А рядом с ним американка в вызывающем красном платье. Лебедев дал нам знак, мы покорно вышли в проход, тут нам было заявлено следующее:
— Это Энн Апельбаум, ваш куратор от городского муниципалитета, познакомьтесь, — указал на женщину капитан, — распорядок действий у нас такой — в этом перерыве идем в советскую раздевалку, в следующем в американскую. Там говорим пару слов о дружбе и приглашаем на выступление в школе. Все понятно?
А Энни добавила:
— Никаких отступлений от регламента не допускается — следите за своей речью…
— В раздевалках же они голые будут, наверно, — заметила Билли, — как же мы туда пойдем?
— Хоккеисты предупреждены, — ответил Лебедев, — совсем голых там точно не будем. Ну двинулись, а то время идет.
И мы гуськом спустились на первый этаж, а потом прошли через пост охраны в закрытую часть стадиона — Лебедев показал какую то бумагу, поэтому нас всех пропустили без вопросов.
— Ну что, готовы? — спросила у нас Энни, — тогда с богом, — и она открыла дверь, на которой было написано Red Army.
Ничего страшного внутри мы не увидели — ну полуголые хоккеисты, ну Тихонов, который внушал что-то Васильеву и Кузькину, ну Третьяк без маски. Тихонов, увидев нас, прекратил свои инструкции и громко сказал:
— Это наши школьники, они сейчас скажут вам пару слов, — после чего показал два пальца, мол, не больше слов.
Я решительно выступил на первый план — назвали же меня груздем, выходит, надо залезать в кузов.
— Я Витя Малов, учусь в здешней школе по культурному обмену. Классная игра, парни, — сказал я, — уверен, что вы дожмете Эспозито. А я хотел бы пригласить одного-двух из вас на встречу с американскими школьниками в нашей школе — у нас полно ваших поклонников.
— Хорошо говорит, — высказался в наступившей тишине узнаваемый даже в таком виде Харламов, — надо поддержать ребят.
— Вот ты и пойдешь, — упер в него палец Тихонов, а потом перевел взгляд на Третьяка, — и ты еще. О времени и месте договоримся… а сейчас извините, нам надо готовиться ко второму периоду.