Было около пяти часов дня, когда я и два моих спутника остановились у родника, чтобы несколько освежить усталое, опаленное июльским зноем лицо и прополоскать пересохшее горло. Взяв в руки предусмотрительно сделанный кем-то берестяной ковшичек, я замер в удивлении и, сделав предупредительный жест товарищам, стал наблюдать.

За кустом ивняка, что был впереди нас, на поляне стояла лосиха, а маленький лосенок, неуклюже растопырив тонкие ноги, время от времени тыкался влажной мордочкой в вымя матери. Всей своей уморительной позой и повадками он походил на теленочка.

Косые солнечные лучи, падавшие на лосиху, на густую сочную траву с раскинувшимися по ней полевыми цветами, легкий ветерок, чуть колышущий осиновые листочки, придавали природе особую прелесть. Как завороженные, затаив дыхание, смотрели мы на эту трогательную пару. И в образе матери, и в том таинстве, что совершалось на наших глазах, чувствовалось что-то извечное, наполняющее теплотой наши сердца.

Но странно: мать и лосенок были невероятно худы. Под бурой шкурой лосихи выступали ребра, торчали мослы, отчего она казалась еще более горбатой. Кругом же росла в изобилии сочная трава и осиновый подрост, раскинувшийся на десятки километров. Присмотревшись внимательнее, я заметил на правом плече лосихи темное, почти черное пятно запекшейся крови со свалявшейся шерстью. И тут я понял… Лосиха была ранена, и у нее не было молока. Вот почему так беспрестанно подтыкал своей мордочкой вымя матери лосенок, тщетно стараясь выжать из опустевших сосцов хоть каплю молока.

Я вышел из-за укрытия и направился к лосихе. Подойдя ближе, явственно увидел на ссохшейся шерсти алую струйку крови, и капли ее, как спелые ягоды брусники, одна за другой падали на траву.

Она не испугалась и лишь, как мне показалось, посмотрела на меня с укором своими влажными, и темными глазами, а когда я к ней подошел ближе, смело выпрямилась и спокойно, сильно припадая на больную ногу, скрылась в осиннике. Прижавшись вплотную к матери, семенил своими тонкими ножками голодный лосенок.

Какую же темную и несознательную душу надо иметь человеку, чтобы так поступить с животным, поднять свою подлую руку на кормящую мать, оставив на произвол судьбы слабенького молодого лосенка! И все это из-за куска мяса, чтобы заполнить ненасытную утробу.

Нет, нельзя равнодушно говорить о таких людях! В нашем обществе таким людям не место. Суровая кара и всеобщее презрение народа — вот их удел.

Возвращались домой мы молча. Настроение у всех было испорчено. Говорить ни о чем не хотелось…