«Меня зовут Марат Басаргин, позывной „Марат“. Вместе с Николаем Свиридовым и Амару Сантьяго мы держим оборону Аэтер вот уже тридцать два дня. Наши продуктовые запасы давно закончились, и мы питаемся только белковой массой, которую производит для нас станция. Ее состав нуждается в коррекции, произвести которую у станции пока не хватает энергии. Спустя десять дней такого питания мы все ощущаем непроходящее чувство голода и заметный упадок сил на фоне высокой физической активности. Также уже седьмой день есть проблемы с питьевой водой. Система очистки сбоит, так что вода идет ржавая с металлическим привкусом. Очищаем методом кипячения и отстаивания с последующей грубой фильтрацией. Дальше, вероятно, будет хуже. Только что мы отразили восьмую волну…»

— Амару! — ворвался в мое сознание голос Крестоносца. — Куда ты пошел? Мы же только позавчера там юрок закапывали!

Я отвлекся от своего писания. Устало положил карандаш на бумагу, обернулся, щурясь на яркий солнечный свет.

В самом деле, Амару начал копать там, где уже и так была братская могила.

Он просто забыл об этом.

И немудрено. За последние трое суток каждый из нас спал от силы часов шесть. Скоро мы собственные имена начнем забывать.

— Что? — переспросил Амару, вытирая со лба пот рукавом.

— Там уже есть могила! — крикнул я. — Отойди метров на десять.

— А, понял, — кивнул он и похромал дальше.

Я опять посмотрел на бумагу.

Вчера я написал другое письмо. По факту, это был подробный отчет для Данилевского на четыре листа. Его я планировал передать сегодня-завтра через нашу измученную до смерти Смерть, несмотря на все возражения и отказы. Потому что если нам с Крестоносцем держаться на ногах помогала регенерация, то у Амару такой способности не имелось. А Штальман не мог прокачать его в этой области, он мог только добавлять баллы к уже имеющимся мутациям. Парень здорово похудел, осунулся и буквально спал на ходу. А тут еще и серьезное ранение в бедро.

Я пытался уговорить Крестоносца уйти самому и захватить Амару. Но не вышло. А вот по поводу парня он со мной согласился. Так что сегодня вечером мы сговорились совершить мелкое предательство и вместо жаропонижающего уколоть легкое снотворное, чтобы без осложнений вытолкнуть его в рифт.

А сегодня мне пришло в голову написать записку про самого себя. Мало ли, что может случиться, если Аэтер вдруг действительно захватят. Если я на тот момент еще буду жив, то наверняка постараюсь уйти в разлом, вот только совершенно непонятно, куда он приведет. Может, еще успею проскочить в Новомосковский. А может, вывалюсь где-нибудь у черта на куличках. И еще большой вопрос, в каком состоянии…

Так пусть хоть какой-то опознавательный знак при мне останется. На тот самый случай, о котором никто не любит думать. Мало ли, вдруг потом какие-нибудь аналитики найдут…

Вот только неизвестно, кто бы это мог быть — враги, друзья или потомки.

Поэтому здесь подбирать слова оказалось не так просто, как написать доклад Данилевскому.

С точки зрения разумного рационализма, наверное, овчинка вообще не стоила выделки, но конкретные маленькие цели, которых просто достичь, обладают способностью мобилизовывать силы и возвращать концентрацию.

Думаю, именно поэтому Крестоносец так упорно хоронит всех одушевленных противников после каждого боя. Мы с Амару по очереди помогаем ему с этим. Иногда — разрушением трупов. Тогда для похорон достаточно небольшой ямки. Но иногда после боя руки так сводит от всех этих манипуляций, что проще выкопать нормальную могилу.

Лопаты сделал я сам из подручных материалов и обломков одного из мехов, которого притащили сюда в диковинном контейнере на колесах. Теперь контейнер использовался как тележка, а части устройства — как рабочие инструменты.

Сначала визиты гостей были мощными и затяжными, но редкими. За три первые недели после ухода Локи мы выдержали всего две атаки.

Остальные шесть атак уложились в восемь дней. Последнюю, правда, называть «атакой» можно было только с большой натяжкой — так, просто десяток обычных юрок ни с того ни с сего притащились к станции посреди ночи.

Зато предыдущие были такими, что я впервые испробовал на своей шкуре, что такое откат регенерации. В буквальном смысле того слова. Потому что живые ткани от малейшего воздействия начинали на мне расползаться, и так около четверти часа… Если бы не Амару, сообразивший уколоть мне двойную дозу сыворотки, я бы кончился просто от потери крови. А они все лезли и лезли, небольшими отрядами каждые час-полтора, и атака в итоге растянулась почти на сутки.

Так выглядела третья волна «щитовников», и случилась она сразу же после большого сбоя у Штальмана. В двух рифтах, соединенных в систему Аэтер, почти одновременно были разрушены устройства подключения. Коридоры разрушились и начали соединяться рандомно. Станции не хватило мощностей по-быстрому взять все под контроль, и все в итоге сложилось так, как сложилось. За третьей волной последовала четвертая, пятая и дальше по списку.

Но чем сильнее становился натиск, тем тверже была моя уверенность, что Аэтер отдавать нельзя.

И дело было не только в моем предчувствии или предсказаниях Крестоносца.

Просто страшно представить, сколько усилий, денег и прочих ресурсов пришлось задействовать Хопкинсу, чтобы организовать всю эту систему захвата. С новыми и усовершенствованными мутантами, с измененными людьми, техникой, мехами. Да одна только транспортировка кучи юрок в Североамериканскую пустошь чего стоит! Зачем все это? Я не настолько честолюбив, чтобы видеть причину всех этих усилий в собственной персоне. Тем более начальные стадии этого планомерного захвата прошли задолго до моего появления здесь.

Скорее, Хопкинс хотел любой ценой забрать Аэтер у Штальмана. Уничтожить его. Что представляло для него большую угрозу, станция или управляющий ею интеллект, мне было без разницы. Я собирался спасти и то, и другое.

И очень надеялся, что Данилевский уже отправил команду во второй невозвратный и нам осталось совсем немного, совсем чуть-чуть — и это будет победа! Для начала над Хопкинсом. А в перспективе, может быть, и над Кукольником. А еще я рассчитывал этой победой дать хорошенько просраться со страху нашей верхушке.

Так, чтобы ко мне пришли с предложением, о котором говорил Штальман. С Лексой в качестве объекта торга.

Потому что до сих пор у меня не было ни единого реального доказательства, что она жива. Только косвенные намеки и логические доводы, основанные на исходном допущении, что наши противники — люди расчетливые и умные. Но, как показывала практика, идиотов на земле гораздо больше, чем кажется.

Так что мне было просто необходимо хоть какое-то подтверждение. Пусть она где-то там, пусть в стазисе или медицинской коме — но, главное, чтобы живая!

Скорей бы уже…

Хотел бы я знать, почему все так затянулось.

Это у Штальмана все никак не получается подсоединить устройство? Или экспедиция мучается во втором невозвратном и никак не может найти нужное место? Если пространство и среда внутри рифта меняются день ото дня, отыскать его может оказаться непростым делом. Даже с очень подробной картой.

А я уж надеюсь, что именно такую нарисовал своим парням-аналитикам Данилевский.

Интересно, кого он отправил…

И отправил ли.

Я со вздохом сунул карандаш и бумажку в карман. Все равно сегодня уже ничего больше не напишу.

Когда начинаются мысли о жизни, размышлять над «трупной меткой» для себя уже совершенно не хочется.

Хочется жрать, спать и помыться. Но все эти три желания в наших реалиях были пока недостижимы.

Один раз я ходил в соседний рифт за добычей. Притащил двух крупных птиц и косулю. Страшненькую, с облезлой шкурой и зародышем второй головы на шее. Но хотя бы не безвкусное желе, где желудку даже толком переваривать нечего.

Но приготовить их так и не удалось. Потому что стоило мне вернуться, как из разлома нарисовалась группа измененных людей с тем самым мехом в ящике. Пока возились с ними, пока очухивались — мясо стухло. Пришлось мою добычу похоронить вместе с покойниками. И Крестоносец, засыпая могилу, со вздохом выдал: «Как князей хороним. Только золота и бабы не хватает».

Я уселся поудобней, подпирая спиной стену главного корпуса Аэтер.

Поскольку никто из нас не возражал, Штальман стал использовать наши генераторы интерфейса в качестве переговорников. Так что я даже начал привыкать к его голосу в голове вместо раздражающе бравурного помощника, которого я не слышал уже больше месяца.

Интерфейс, к слову, так и застыл с обновленной датой начала игры. Отсчет не производился, но я и сам мог произвести необходимое вычисление.

Уже оставалось меньше полугода…

Тут в мои мысли вмешался вкрадчивый голос Штальмана:

«Монгол, ты спишь?»

— Нет, — ответил я. — Но очень жду, когда уже можно будет.

«Только что при мониторинге системы я обнаружил сигнал.»

— Какой еще сигнал? — устало переспросил я.

«Насколько я могу судить — тот самый. Сигнал еще одного активного устройства, вероятно, из второго невозвратного рифта. И у меня в данный момент достаточно энергии, чтобы постараться присоединить этот рифт и перенести точку входа.»

Вот тут до меня дошло!

Осознание будто прошило меня электрическим разрядом. Усталость, сонливость — все моментально как рукой сняло, сердце забилось быстрей.

— Что же ты сразу-то не сказал⁈ — вырвалось у меня, хотя это был совершенно несправедливый укор. Штальман как раз сказал мне все сразу и прямо, это я не сразу понял то, что он мне сказал.

«Тише, Монгол! На тебя обращают внимание!» — шикнул на меня Штальман.

— И что с того? — подхватился я на внезапно окрепшие ноги.

«А то, что это может оказаться ловушкой. И если я перенесу точку входа в то место, нет никакой гарантии, что оттуда в рифты не хлынет армия! Или какой-нибудь хитрый вирус. Или что-то еще, чего мы пока не можем предположить, но что вы вряд ли сумеете выдержать в нынешнем состоянии.»

— А если не поймать этот сигнал прямо сейчас, он может оборваться, исчезнуть — да что угодно! — возразил я. — Генрих, мы ради этого момента держались весь месяц. Давайте, смелей! Уже что будет, то будет! — И, обернувшись к парням, громко крикнул: — У нас есть сигнал! Бросайте лопаты и давайте-ка внутрь, на всякий случай!

«Может быть, вам стоит покинуть станцию? А потом я постараюсь встроить сигнал в систему?» — неуверенно предложил Штальман.

— А если там ловушка, армия или хитрый вирус? — отозвался я, чувствуя, как губы растягиваются в насмешливую улыбку. — Генрих, вы что, боитесь? Тогда у меня для вас неприятная новость — все, чего обычно боятся живые, с вами уже произошло. Так что поздно.

«НЕ СМЕШНО», — обиделся Штальман.

Но я с ним не был согласен.

Тем временем мои верные гробокопатели уже спешили к входу на станцию.

Крестоносец — с выражением хмурой сосредоточенности.

Амару — с неожиданной блаженной улыбкой, отчего его измученное заострившееся лицо стало совсем детским.

— Заходим, располагаемся поудобней, — скомандовал я. — И кто умеет, пусть помолится на удачу. Генрих, начинайте!

«Ave Maria, gratia plena, — услышал я бормотание внутри моей головы. — Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus…»

Цифровая личность молилась Деве Марии.

Это было настолько неожиданно и странно, что я не стал ему говорить, что под «Генрих, начинайте!» я имел в виду нечто другое.

Крестоносец размашисто перекрестился, недовольно пробормотав: «Еретик несчастный богооставленный.»

— Я был крещен как католик! — громогласно через встроенный в стену динамик заявил Штальман.

А потом все началось.

Пол под ногами странно покачнулся. Внутренности поднялись вверх вместе с легким ощущением тошноты, будто мы быстро опускались на мощном лифте. Уши заложило до звона, перед глазами поплыло. И где-то через пару минут такого состояния до меня, как сквозь воду, донесся голос Штальмана:

— Подключение рифта прошло успешно. И — да, мы не ошиблись, это второй невозвратный, поскольку вторая часть меня прямо сейчас предлагает мне синхронизацию. Поздравляю, господа, полдела сделано.

У меня внутри все сжалось в ожидании следующего шага.

— Ну же… — проговорил я. — Давай дальше!..

— Синхронизация была бы очень полезна сейчас, но останется ли энергия на остальное, я не уверен. Поэтому сначала осуществлю попытку переноса точки входа. Для этого все остальные системы на время будут отключены, — напряженным, деловым тоном предупредил нас Штальман.

И на этих словах у нас погас свет.

Стало совсем тихо. Даже вентиляция перестала работать, отчего вонища от наших тел и одежды стала просто удушающей.

Зато физический дискомфорт заметно уменьшился.

Мы устроились на полу, вслушиваясь в дыхание друг друга и собственное сердцебиение. Молча. Без разговоров и вопросов.

Просто сидели и ждали, когда произойдет то, к чему мы так трудно и долго шли.

А потом пространство вокруг нас поплыло.

Странное ощущение — не гравитация, не перегрузка, не ускорение. Просто само пространство вокруг нас сжималось и растягивалось, как гармошка. В висках застучало, перед глазами начали вспыхивать разноцветные пятна.

— Нас куда-то тащит, — проговорил Крестоносец.

И в этот момент яркий свет ударил по глазам. Вентиляция загудела, динамик на стене пугающе проскрежетал.

Я подхватился на ноги, с непривычки щурясь на лампы.

— Ну что? Получилось?..

— Точка входа успешно изменена, — отозвался Штальман, но голос его почему-то прозвучал скорее напряженно, чем радостно.

— Но что-то не так? — сразу сообразил я.

— Пространство станции закрепилось напрямую ко второму невозвратному, и прямо сейчас через разлом к нам входит целая армия носителей человеческого ДНК. Мне очень жаль, Монгол. Но, похоже, это все-таки была ловушка. И ждала она нас не в каких-то левых рифтах, а прямо во втором невозвратном.

Кровь ударила мне в виски.

Этого не может быть.

Потому что обеспечить связь Аэтер со вторым невозвратным мог только Данилевский.

А я хотел верить ему!

— Такого не может быть, — заявил я, чувствуя, как от еле сдерживаемой ярости у меня начинает непроизвольно дергаться уголок рта. — Открой двери, я должен это увидеть своими глазами!..

И тут снаружи донесся искаженный громкоговорителем голос:

— Внимание! Все, кто может покинуть станцию прямо сейчас, покиньте ее немедленно! Марат Басаргин, позывной Монгол! Если вы!..

Голос вдруг замолк на полуслове, будто у кого-то из рук вырвали микрофон. И я услышал… голос Егора!

— Парни, ваша вахта закончена! И здесь, сука, полсотни крутых ЦИРовцев, готовых принять эстафету и охранять Аэтер, пока его коридоры полностью не очистятся. Так что, ёпта, если вы там еще живые, валите уже сюда!..

Я подорвался к дверям. За мной следом поднялся побледневший Крестоносец и хромающий Амару.

Двери с шипением открылись…

И мы увидели на фоне песка и солнца целый отряд людей в форме ЦИР — с тяжелыми рюкзаками за спиной, увешанных оружием и взрывчаткой, с тяжелыми гранатометами и ящиками техинвентаря.

А прямо перед входом стоял Егор.

При виде меня он заулыбался во все тридцать два зуба, поспешил навстречу, и мы крепко обнялись.

— Живой, сукин сын, — пробормотал Егор, шмыгнув носом и от души хлопая меня по спине. — Хотя смердишь, как трехдневный покойник!

— Каков, блин, Одиссей, такова и Пенелопа. Вы до второго невозвратного пешком через Альпы, что ли, добирались? — фыркнул я.

— До разлома-то мы пару часов домчали, — уже всерьез ответил Егор, отпуская меня. — А вот в самом рифте реально ползли, как раком до Китая. Там столько непроходных зон образовалось, столько пространственных искривлений. Призраки, сука, носятся! Не хуже, чем в америкосовской пустоши! Так что да, извиняй. Подзадержались немного. А потом еще Штальман твой неделю думал, как это все должно в итоге работать и что ему сделать для этого.

— Нормально, — с улыбкой отозвался я. — Главное, все получилось. И вот эта идея со сменой караула — потрясная. Очень домой хочется, с чувством выполненного долга. Штальман! — крикнул я, обернувшись на станцию. — Выход рабочий? Куда ведет?

«В кэше сохранился тот порядок, который был на момент запуска переноса точки входа, — ответил мне голос старика в голове. — Так что выход направлен через Новомосковский разлом. Благо, выход — не вход, так что воспользоваться им сможет каждый. А что касается персонально тебя, то этот же рифт для тебя может послужить и входом. Позовешь — я выйду на контакт и выстрою для тебя короткий коридор.»

Я кивнул ему, а вслух сказал остальным:

— Да, выход рабочий! Через Новомосковский разлом! Так что скоро будем дома.

Но перед тем, как уйти, мне нужно было сориентировать на станции новую смену. В ход пошел подготовленный для Данилевского доклад, дополнительные разъяснения касательно обстановки и возможных противников. И по поводу самого Штальмана. Мне показалось нелишним напомнить, что им предстоит общаться с оцифрованной человеческой личностью, а не с домашним ИИ или умной машиной, так что командный тон следует попридержать.

Закончив инструктаж, мы распрощались с аналитиками и вместе с Егором направились к маняще мерцающему разлому.

«До встречи, Монгол, — через интерфейс сказал мне Штальман. Вполголоса, будто кто-то мог подслушать его слова в моей голове. — Надеюсь, до скорой. И с хорошими новостями».

— Да, — вслух ответил я. — Это было бы просто замечательно.

И никто не спросил, о чем это я.

Перед тем, как шагнуть в сияние, Крестоносец развернулся к станции и раскатисто, басисто крикнул:

— Благодарим хозяина за гостеприимство! И да снизойдет на него просветление, чтобы принял он вместо ереси своей римо-католической истинную веру!

Не знаю, что ответил ему Штальман. И успел ли.

Свечение ослепило меня. Давление размазало по невидимым стенам, выжимая из усталого тела последние запасы выносливости. Кожу обожгло, будто множество мелких электрических разрядов пробежало от макушки до пяток.

А потом земля резко ударила в ноги, в глаза устремились снопы света от прожекторов. И над головами прогромыхало:

— Стоять на месте! Руки вверх! Назовите свои имена!

Ничего себе встреча.

Щурясь, я сделал шаг вперед, миролюбиво выполняя требования военной охраны:

— Сотрудники ЦИР! — громко выкрикнул я, пытаясь сквозь свет различить очертания пространства.

Вокруг стояла теплая ночь.

За время нашего отсутствия вокруг рифта появилось ограждение по периметру и две сторожевые башни, свет которых сейчас и выедал нам глаза. От одной из башен отделились четыре рослые фигуры в камуфляже и энергично двинулись к нам.

— Я — Марат Басаргин. Парень справа — это Амару Сантьяго, парень слева…

— А парень слева — Николай Свиридов, глава корпорации «Биосад», и руки свои я поднимаю только к Господу и чтобы свернуть шею своим врагам! — рявкнул Крестоносец, разворачивая плечи. — Фонари пригасите!..

— Давайте решим все спокойно, в рабочем режиме, — уже обычным, человеческим голосом ответил нам кто-то из числа патрульных. — Проведем идентификацию, сверим со списком…

Интерфейс в моей голове словно очнулся. Так что я даже забыл держать руки вверх и схватился за виски.

Оповещения хлынули рекой, главная страница непрошено развернулась перед глазами. Застывший в зоне влияния Аэтер счетчик времени до начала игры замигал, перелистывая часы, дни, целые недели!

Стой. Ну же, стой! Куда ты столько насчитываешь??? Что происходит?

И только когда цифра сократилась вдруг до сотни часов и все еще продолжала меняться, я вспомнил!

Временная аномалия.

Когда в прошлый раз мы застряли на Аэтер, в нашем мире прошло значительно больше времени, чем на станции. Как я мог забыть об этом?

А в этот раз мы провели в этой аномалии больше месяца!

— Какое сегодня число? — осипшим голосом спросил я Егора.

— Пятнадцатое, кажется, — неуверенно ответил тот. — Или шестнадцатое…

— Месяц! Какой сейчас месяц!

— Дизориентация во времени после прохода? Ничего, бывает, — прозвучал уже совсем близко незнакомый мужской голос. — Если в течение ближайшей пары часов не пройдет или появится общая спутанность сознания, обратитесь в ведомственную клинику…

Темная фигура остановилась прямо передо мной.

— Степаныч, и правда, пригаси фонари! — громко крикнул патрульный, не оборачиваясь. — А месяц сейчас август, и не шестнадцатое, а…

И в этот момент мой счетчик обнулился.

— Семнадцатое, — упавшим голосом проговорил я.

Семнадцатое августа.

Начало игры.

И в этот момент земля у нас под ногами содрогнулась.

— Ложись! — крикнул я, на автомате командуя сразу всеми, и своими, и патрульными.

И мы, как один, на рефлексе пригнулись. Металлический скрежет смешался с треском разрываемого бетона. Ограждение по периметру пошло волной. Из сторожевой башни выбежало несколько перепуганных охранников — полуодетых, но с оружием в руках.

А следом за первым толчком тут же последовал второй. Глухой утробный гул прокатился из-под земли, башни жалобно заскрежетали. Раздался оглушительный хлопок — и по бетонной стене одной из них в стороны разбежались трещины. Прожектор на крыше закачался, и световой луч заметался по равнине.

Я интуитивно обернулся на рифт.

И увидел, что разлом угрожающе задрожал в пространстве, как пламя свечи, расширяясь все больше.

— Посмотрите на рифт! — крикнул я, пытаясь перекрыть нарастающий гул. — Надо отходить! Сейчас же!.. Егор! — схватил я за плечо оцепеневшего приятеля. — Отходим!..

Но тот не шелохнулся.

Широко распахнутыми глазами он смотрел вверх. Я проследил за его взглядом…

Ночь вокруг казалась чернильно-черной. Низко над горизонтом висела неестественно огромная красная луна, которую суперлуние превратило во что-то почти мистическое.

А по краям неба, где пронизанная россыпью огней темнота смыкалась с землёй, медленно вырастали в небо и становились все ярче световые потоки.

Сначала один — с востока. Яркая, холодная синева тонкой линией прорезала небо, отражаясь в облаках.

Потом с запада появился второй, желтовато-зеленый.

Я перевел взгляд на наш рифт. И увидел, как его мерцание ослепительным столпом точно так же вытягивается в небо.

Башня яростно заскрежетала, накренилась еще сильней, и патрули наконец бросились прочь от разлома вместе с Крестоносцем и Амару.

И только мы с Егором остались на месте.

— Монгол, твою мать, — дрогнувшим голосом проговорил он. — Что это за херня⁈

И в глазах Егора я увидел неподдельный ужас. Потому что на самом деле он уже знал ответ на свой вопрос.

— Это Игра, — сказал я. — Она начинается. Сегодня. Прямо сейчас.