Дверь за Костей хлопнула так, что в стойке качнулись и стукнулись друг о друга рукояти мечей. Ушёл последний из ребят, так что в подвале нас осталось двое.

Уходить я не стал. Руководитель выставил на середину зала ведро, выловил тряпку, отжал её в кулаке и взялся за маски. Двенадцать штук, добрая половина чинена по три раза. Сетку снаружи, подкладку изнутри, потом маска на стойку решёткой вниз. Взяв себе такую же тряпку, я зашёл с другого края. Делать мне здесь было уже нечего, просто на улице с обеда валил мокрый снег и лезть под него не тянуло.

Работали мы молча, а я поглядывал на него поверх маски. Бритую голову заливало светом ламп, шрам поперёк скулы белел каждый раз, когда он двигал челюстью, а секундомер на шнурке болтался и стукал его по животу при каждом наклоне; снимать эту штуку он, по-моему, разучился давным-давно.

— Королёв больше не придёт, — обронил он куда-то в маску. — Отец в понедельник документы забрал.

— Слышал.

Маску мажора, новую, с мягким затыльником и вышитой на нём фамилией, он протёр ровно так же, как остальные, и поставил в общий ряд между двумя латаными. К этой теме мы больше не возвращались.

Минута, вторая. В углу капало из-под батареи в подставленную банку, а сверху, из спортзала, сквозь потолок глухо бухал мяч.

— Не знаю, что ты делаешь… — проворчал он, не поднимая головы. — Кто тебя учил, тоже не знаю. Знаю уже говорил, но ты дослушав.

Тряпка шлёпнулась в ведро.

— Ты, парень, не останавливайся. Слишком у тебя большой потенциал. Не дай другим отвлечь тебя с Пути твоего.

Я так и замер с тряпкой на полпути.

Слов у него ушло меньше, чем на разбор одного укола. Мне в прошлой жизни вешали на грудь серебро, меня благодарили перед строем, один раз благодарил бог, который помер у меня на руках через полгода, так что засчитывать это как-то неловко. А тут подвал, ведро, мокрая тряпка и мужик, который просит не бросать… причем про путь он сказал как-то так, глубоко что-ли?..

— Не собираюсь, — сказал я.

Он кивнул, будто вычеркнул пункт из списка. Потом побрёл гасить лампы над дальней дорожкой.

До общаги я дотащился весь облепленный снегом, оттаял в коридоре у батареи, оставив под собой лужу. А дальше неделя покатилась ровно, по кругу. И было в этом, честно скажу, удовольствие.

Утро начиналось с котов. Я спускался с пакетом на крыльцо, где они меня уже караулили, рассевшись по ступеням и перилам, семь штук, ровно семь с середины октября. Пока они разбирали своё, я осматривал их по очереди.

— Рыжий здоров, — объявлял я крыльцу. — Полосатый здоров. Чёрный — блоха. Все свободны.

Блоху с чёрного я снимал руками, потому что этот балбес в белых носочках лез знакомиться первым и тащил на манишке всё, что цеплял во дворе. Серому полосатому, старику с белым пятном на груди, доставалась добавка и щепоть силы в суставы, по чуть-чуть, чтобы держался. Дымчатый ветеран без половины левого уха жрал, развернувшись мордой к улице. Сторожил за всех, пока остальные сидели к миру спиной. За всех же уминал и Шпрота, только толку с этого не было никакого, потому что тощим он оставался при любой добавке, а я не мало их подкармливал, лопатки так и торчали двумя углами. Младший рыжий путался под ногами у всех, а белый, домашний и чистый, дожидался, пока освободится место. Ел последним, аккуратно, будто из фарфора.

В столовой Полина махала мне обеими руками через головы очереди у раздачи. В тот четверг она встретила меня так, что обернулись два стола, а у окна девчонка выронила вилку.

— Сегодня котлеты! — выпалила она, едва я поставил поднос. — КОТЛЕТЫ, Сава! Я тебе в первый день говорила? Говорила. Я не врала!

— Никогда не сомневался.

Дима напротив мазал хлеб смородиновым вареньем, которое ему передала мама.

— Какое там чудо, — рассудил он, не отрываясь от хлеба. — График закупок. Привоз во вторник, значит, в четверг котлеты.

— Зану-у-уда, — пропела ему Полина и отобрала половину хлеба.

Про парк она с того дня ни разу не заговаривала, даже намёком сбоку, зато каждое утро сидела рядом и трещала за двоих, пока я ел.

Дальше тянулись пары, а после обеда практикум, где я теперь мыл руки перед каждой банкой и кипятил стекло по двадцать минут от закипания, чем заработал у соседей по столу репутацию человека с приветом. Пусть. Две жизни я резал и штопал грязными руками, ничего об этом не зная, и хватит с меня.

Нику я поймал у лестницы между второй и третьей парой, в самой гуще потока, который валил сверху. Точнее, это она меня поймала, а я сделал вид, что шёл именно сюда. В спину меня за это время успели пихнуть дважды, рюкзаком.

— Со следующего модуля берут на практику при клинике, — отчеканила она. — Четыре места на поток. Я иду первой.

— Было бы странно, если бы второй.

— Считай это предупреждением, Денисов, обсуждать тут нечего. — Она помолчала и добавила тише: — Вторым пойдёшь ты. Если сдашь микробиологию, а то руганья там было не мало…

— Сдам, — пообещал я.

К сорока семи записям она так и не вернулась, хотя обещала. Разворачиваясь к лестнице, она качнула головой, и я успел разглядеть у неё в ушах две маленькие серебряные звёздочки. Ровно те, что были на ней в первый мой день, когда мне зачитывали пункт про опоздания. Сердечки показались один раз и уехали обратно в коробку. Ну и ладно, звёздочки ей идут больше…

Суббота уходила на рынок. Я проходил ряды насквозь, выкупал у пасечника три банки цветочного, торговался с бабками за травы и садился за свой край прилавка, где очередь по номеркам железной рукой держала Тамара Ильинична и чужих ко мне не подпускала. По будням клуб, а со склада позвали один раз, я отработал и ушёл, не дожидаясь конца. Савкой меня после разговора с Кирей никто не окликал, и не было ни записок под дверью, ни людей у баков. Вот эта тишина мне как раз не нравилась. Молчат обычно ровно до тех пор, пока не решат, что со мной делать…

Вечера я оставлял себе: сдвигал лампу к краю стола, раскладывал медь, разливал мазь по банкам. Никто мне не мешал, кроме кота, который считает подоконник с мёдом своей вотчиной.

На фронте я как-то поймал себя на мечте о дне, когда ничего не происходит: ни прорыва, ни носилок. Стыдная мечта для лекаря моего ранга, я тогда её от себя отогнал. Так вот он, этот день, и теперь он у меня каждый, скучный и прекрасный. За всю осень меня ни разу не подняли ночью криком «лекаря сюда!».

Третий вечер подряд я просиживал над медью.

Пластинку, тяжёленькую, с ладонь, я уложил на сложенное вчетверо полотенце, чтобы не ездила по столу. Дима спал в наушниках, серый полосатый устроился между банок и следил за резцом, лампу я сдвинул к самому краю и перехватил резец, как перо. Дома такую вязь били серебром по борту носилок, чтобы человек доехал до палатки живым.

Привычное обезболивание у нас вырезал бы любой недоучка со второго курса. Фельдшерский уровень, если честно. А регенерация штука другая: замкнутый контур, три оборота с внутренним узлом, и на кривой стежок тут права нет. Стоит ошибиться, медь нагреется под пальцами, вязь поведёт всю целиком, а начинать придётся с новой заготовки.

Оставалось шесть насечек. Резал я их одну за другой, продувая пыль и проверяя глубину ногтем. Последнюю дорезал во втором часу ночи, когда ладонь занемела и стала чужой, а спину ломило так, что разогнулся я не с первой попытки. Пластинку эту обтёр рукавом, положил на ладонь и толкнул в медь каплю силы, самую обычную, ровно такую же, какую кладу бабкам в мазь.

Вязь налилась зелёным.

В груди у меня дёрнуло, дышать я забыл начисто и развёл пальцы по самым краям пластинки, лишь бы не накрыть вязь. Секунду, две свет стоял бледный и ровный, не дрожал, будто под медью тлела болотная гнилушка…

Погасло.

— Нормально это? — спросил я у кота вслух. — Нет. Совершенно ненормально. Но красиво.

Серый выслушал меня с подоконника и отвернулся к окну.

А я сидел и пересчитывал всё, что знал. Руна светится только в одном случае: когда ей есть что взять сверх твоей капли. Дома такие светились всегда, у нас на этом даже держалось освещение в палатках, потому что мир вокруг был полон и черпать из него мог любой контур. Я толкнул одну каплю, а руна светила на десять! Значит, разницу она добрала на стороне.

Значит, в этом мире есть что брать.

До сих пор я жил с твёрдой уверенностью, что тут хоть шаром покати. Оказалось, сила тут разлита тончайшим слоем по всему подряд, до того тонким, что ладонью такое и зачерпнуть-то мудрено. Зато жадный широкий контур её зацепил и потянул.

И следом меня догнала вторая догадка, от которой стало смешно и обидно разом. Я поднял глаза на подоконник, где рядом с котом стояла початая банка.

Мёд.

Я два месяца ел его ложками, торговался за банки, считал, на сколько ночей хватит, и ни разу не спросил себя: а откуда, собственно, мана в банке? Пчела её точно не производит, у неё других забот хватает. Да и цветок только стоит на лугу всё лето и тянет из земли и воздуха по капле, копит в себе, потому что живое умеет копить. А пчела сносит собранное с тысяч цветков в соты.

Мёд оказался копилкой, не источником. Мир всё лето складывал туда за меня, а я приходил и покупал банку за четыреста рублей.

Отсюда и всё остальное, что я списывал на здешние причуды. Почему живая трава со двора работает, а аптечный пакетик еле дышит и сахар пустой насквозь? Почему прошлогодний луговой берёт лучше городского магазинного?

Я всю осень пил этот мир по ложке, через посредников, и считал его пустым. Двести лет у постели, и всё мимо. Спасибо пчёлам, объяснили дураку…

Дальше я отодвинул медь и пересел на кровать, потому что за столом мне уже не думалось.

Артефакторика мне не светит, и говорю я это честно. Отдельная специализация, двенадцать лет обучения, да и склад характера там нужен не мой; накопитель я не соберу, сборник тем более, а если полезу, переведу медь и время. Зато базовую рунистику проходят все, кто носил мантию, причем не важно какую. Полевой лекарь обязан уметь начертить якорь на коленке, между двумя привозами раненых, потому что мастерских на позициях не бывает.

И тут идея, простая до неприличия. Если контур сам цепляет фон, то копить ни к чему, достаточно двигать потоки в одну сторону.

Разомкнутая воронка: широкий захват по краю и сток в одну точку. Держать в себе она ничего не умеет, её дело гнать рассеянное в заданную сторону, как канава уводит воду с огорода. А приёмником поставлю себя. Или пластинку у себя на столе, когда меня в комнате нет.

Прокачку я в ту ночь пропустил. До рассвета нарезал четыре якоря, утром между парами пятый.

Вышли они, прямо скажем, страшненькие. Медь я брал обрезками, стежок гнал широкий, узлы вязал на глаз. Один край вообще увёл, потом подравнивал напильником, отчего он стал ещё кривее. Мастер бы у меня такое отобрал и заставил переделать трижды, только взяться ему тут неоткуда, да и переделывать не из чего. Меди у меня в обрез, каждый лишний сантиметр надо ещё выпросить у сухого с парковки.

Разносил я их весь день, выбирая места, куда нормальный человек по своей воле не полезет. Первый ушёл за батарею в двести седьмой, в щель между секцией и стеной, где давно пылится чей-то носок. Второй лёг под скамейку во дворе, у баскетбольного кольца. Присел завязать шнурок, заложил медяшку в паз между досками.

— Ключи потерял? — спросила Полина, притормозив надо мной.

— Монетку.

— Давай я тебе займу!

Третий я оставил в клубе, за стойкой с клинками, в зазоре у стены, откуда его не выковырять, не сняв всю стойку с креплений. Четвёртый лёг в библиотеке на подоконник за штору, там у нас лучший вайфай на весь корпус, и смотрят все строго в экраны. Пятый я пристроил в столовой, за трубу у раздачи. Пока пристраивал, дважды здоровался с посудомойкой.

Великий магистр целительства ползал по общаге на карачках и рассовывал медяшки за батареи, как школьник шпаргалки…

Мощности в каждом было как в комаре. Весь смысл сидел в сети. Пять ручейков, и все текут в одну сторону.

Следующую ночь я отработал по-хорошему, как положено. Начал с мышц, оттуда в кости и связки, привычный круг: этот порядок тело уже выучило и почти не упирается. Лёгкие раньше были худшим местом, а теперь мне хватает дыхания на пять минут боя, так что прошёл я их скорее из упрямства. Следом подтянул сосуды, а кожу заполировал под конец, когда думать было уже нечем.

С двадцати процентов я ушёл на восемь. Ровно та же цена, что и в прошлый раз. И это, между прочим, лучшая новость недели. Тело перестало артачиться, процесс стал ровным и скучным. А что скучное прекрасно, я уже объяснял.

А под конец я полез туда, куда до сих пор не совался.

С нервами такие штуки не проходят. Мышцу можно тянуть и сшивать на живую, она простит и не такое. А тут я шёл вдоль ствола медленно, как по подгнившим мосткам, разглядывал оболочки, те самые муфты, которыми обёрнуто волокно от корешка до самого кончика. Красиво сделано. Мне бы так…

Я тронул одну. Чуть-чуть, на самой грани, меньше, чем кладу в чашку чая.

По руке до локтя прошло тепло, следом дёрнуло пальцем. Силу я убрал сразу.

Вот и вся разведка. Читать надо и разбираться, что я делаю, прежде чем тыкать пальцем куда попало. Тут за ошибку спросят сразу. Но это уже следующий уровень. До него я доберусь, никуда он не денется…

Спать я лёг на восьми процентах.

Проснулся я без будильника, около шести, и первым делом, ещё лёжа, прислушался к себе: восемь и сверху сотые доли.

Столько не даёт даже столовская каша.

Я сел, спустил ноги на холодный пол, поджал пальцы и проверил ещё раз, медленно, честно, стараясь себя не обманывать. Сотые никуда не делись и понемногу прибавлялись. Дотянулся до пластинки на столе, до той самой, с регенерацией. Чуть тёплая, как чашка, о которой забыли полчаса назад.

Течёт.

Ручеёк такой, что считать его стыдно: сотые доли процента в час, за сутки набежит меньше, чем даёт одна ложка мёда. Только течёт он сам. Я его даже не подтолкнул, и это первая мана в этом мире, которую я вытянул прямо из воздуха, мимо еды и собственных запасов…

Пять кривых медяшек за батареями. А пятьдесят? А если сесть и посчитать сеть на весь район, по-человечески, с расчётом плотности и стоков? Считать я как раз и не умею, не мой профиль, так что придётся искать книги или человека, который в этом смыслит.

И заодно спросить у мира, с чего он вообще дошёл до жизни такой. Был же он когда-то нормальным, раз в нём осталось хоть что-то…

— Интере-е-есно, — протянул я. — Очень, очень интересно…

За окном светлело, а на карнизе темнел плотный силуэт, и я вгляделся в него через стекло.

Кот, и явно чужой, восьмого у меня отродясь не водилось. Тёмный весь, до последней шерстинки, чистый и ухоженный, как и белый домашний, только этот куда крупнее; хвост уложен по карнизу колечком, сидит ровно, как на выставке. Смотрел он поначалу на стол, где лежала медь, а меня будто не замечал.

Потом всё-таки перевёл глаза на меня.

— Ну, — сказал я ему. — Будем считать, что спокойная жизнь закончилась.

* * *

Второй том уже тут!)

https://author.today/reader/636890