Пётр Повалихин вернулся с войны 15 июня 1945 года. Последние месяцы — после тяжёлого ранения в ногу — он служил в тыловых частях и с ними дошёл почти до Берлина. Но в штурме германской столицы участия не принимал, из-за чего ему было очень обидно. Ещё ему обидно было видеть, сколько добра вывезли из Германии офицеры. Конечно, рядовым тоже доставались кое-какие трофеи. И у Петра были припасены трофейный котелок, сдвоенный столовый прибор — ложка и вилка, зажигалка, бритвенный прибор «Золинген» и швейцарский перочинный нож. Для Матрёны и своей матери Екатерины Фёдоровны — у них в семье было принято называть и отца, и мать по имени-отчеству — Пётр привез несколько золотых безделушек. Одна из них — толстая плетёная цепочка, как бы завязанная в тугой узел, со змеиной головой на одном конце и тонким хвостом на другом, — особенно нравилась Петру. Он ещё не решил, кому из своих женщин её подарит, но склонялся к тому, чтобы оставить золотую змейку жене.

Было у Петра одно сомнение, которое он пока решил не пускать в свою голову и разрешить по возвращении домой: Екатерина Фёдоровна написала ему в госпиталь, что по слухам его жена во время оккупации нагуляла ребёнка от немца. Прочитав об этом, Пётр аж задохнулся от ярости. Но потом, успокоившись, обдумал ситуацию. Екатерина Фёдоровна Матрёну никогда не любила, как, впрочем, и других невесток, за время оккупации ни разу не проведала внуков, и весь её рассказ основывался на слухах. Матрёна ведь могла забеременеть и от него самого. Пётр был не очень умным человеком, но ему хватило рассудительности не пороть горячку.

И вот он стоит перед калиткой своего дома, не решаясь войти. День выдался пасмурный, накрапывает дождь, никого во дворе не видно. Дом, конечно, обветшал за годы войны, но целёхонек, ничего не разрушено, ничего не развалилось. Пётр со вздохом идёт к крыльцу.

Дверь распахнулась, в дверном проеме появилась мужская фигура в военной форме с вещмешком и шинельной скаткой на плече. Матрёна, которая накрывала на стол, и играющие на полу дети подняли головы и повернулись к вошедшему. Пётр мысленно пересчитал детей — их пятеро: двое повзрослевших племянников, две его подросшие дочки и один карапуз с волосами белыми, как сметана. Кто он: его родной сын или сын врага?

— Ну, здравствуйте! — громко сказал Пётр.

Матрёна, охнув, уронила чашку, она покатилась по деревянному настилу, но не разбилась. Дети с удивлением смотрели на незнакомого прихрамывающего человека в военной форме, на его загорелом лице сияли голубые глаза.

— Петро! Вернулся! — вскрикнула Матрёна и бросилась к нему навстречу. По её лицу текли слёзы. — Дети, ваш отец вернулся! — закричала она.

Пётр отодвинул её руки и начал освобождаться от своего груза. Дети медленно обступили его, оглядывая со всех сторон. Пётр по очереди обнял дочек и племянников, затем взял на руки улыбающегося карапуза.

— Ты кто такой будешь? — Пётр разглядывал абсолютно белые волосы, такие же белые бровки и реснички малыша.

— Я Андрейка, — ответил улыбчивый мальчик и крепко обнял Петра за шею.

— Сколько же тебе годочков, Андрейка? — снова спросил Пётр.

Мальчик показал три пальца, а потом два и вслух произнес:

— Три года и два месяца.

— Как ты хорошо говоришь! — похвалил его Пётр, пытаясь подсчитать в уме, могла ли Матрёна зачать этого ребёнка до того, как его, Петра, забрали на фронт.

За ужином только и разговоров было, что о минувшей войне, немецких атаках, боях, ранениях, оружии. Племянников, одному из которых уже двенадцать, а другому десять, особенно интересовали случаи на войне. Дочкам, девятилетней Анечке и семилетней Валюше, военные события были не так интересны. Они плохо помнили отца, который ушёл на фронт четыре года назад, и сидели тихонечко, настороженно, не зная, чего ожидать от практически незнакомого им мужчины.

— Ну вот я его прям на штыке и поднял, — весело рассказывал Пётр.

— Прямо на штыке? — поразился старший из племянников Ваня.

— Прямо на штыке! — подтвердил Пётр.

— Ничего себе! — удивился Ваня. — Немец-то, наверно, махонький был, — он руками показал, каким махоньким мог быть немец.

Дети засмеялись.

— А ещё одного немца я кинжалом заколол. Патроны у меня кончились, так я его к дереву прижал и ударил в грудь кинжалом. А у него кровь как брызнет фонтаном изо рта!

Ваня с Сёмой аж запрыгали на стульях — так им нравились рассказы Петра про войну. Матрёна нахмурилась.

— Ты зачем такие ужасы детям рассказываешь? — упрекнула она мужа.

Пётр схватил её за руку. Глаза у него стали осоловелые:

— Баньку приготовишь? — подмигнул он жене. — А то я с дороги, грязный, пропотел.

— Сейчас, Петро, сейчас, только со стола уберу, — засуетилась она, собирая тарелки.

Пётр её остановил:

— Не суетись, жена! У тебя вон какие дочки вымахали. Пускай всё приберут. А ты баньку приготовь.

Уже ночью, лежа в постели, Пётр спросил Матрёну:

— Почему не написала, что сына мне родила?

— Хотела сделать сюрприз, — Матрёна старалась отвечать как можно более спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало.

— А в кого он такой белый уродился? — не успокаивался Пётр. — И ресницы белые, и брови.

— В отцовскую родню. Прапрадед Остапов таким был — совсем белым. Мама говорила. Ей мой отец рассказывал.

— Где твоя мать? Что-то я совсем забыл про неё, — спохватился Пётр.

— Померла она, Петро, ещё в феврале померла, — глаза Матрёны наполнились слезами. — Старческий маразм у неё начался. Стала всё забывать. Ушла из дома ночью невесть куда и околела на морозе.

Матрёна заплакала. Пётр не ответил ей, его мысли были заняты другим:

— А ты метрику выправила Андрейке?

— А как же.

— Покажи, — потребовал Пётр.

— Она у меня в комоде припрятана, надо свет включать. Детей разбужу. Давай утром.

— Найди. Я хочу посмотреть сейчас, — настаивал Пётр.

Матрёна включила свет, порылась в комоде, нашла метрику и принесла её мужу. Он внимательно рассмотрел документ. Из него следовало, что его сын, Андрей Петрович Повалихин, родился 15 апреля 1942 года. Придраться было не к чему. Андрейке действительно три года и почти два месяца. Не мог же председатель подписать липовую метрику? Пётр отдал метрику Матрёне, она убрала документ в комод и потушила свет. Супруги молча лежали в темноте. Они не спали, каждый думал о своем.

Я по садику ходила,

По зеленам гуляла,

Я диковинку видела:

У лугах девки играли,

С комарикам плясали,

Как комарь ногу изломил,

Все пальчики перетрушил.

Как я млада вскричала:

А подайте мне косаря

Рубить казнить комаря.

Отрублю ему голову

По самаю бороду.

Покатилась голова

Вдоль широкага двора

Под новаи ворота.

У ворот расте ковыла,

Там стояла жена,

Жена мужа продала,

Недорого увзяла,

Три с полтиннаю рубля.

Пётр никогда не был влюблён в Матрёну. Он был средним сыном в семье, и, чтобы жениться, ему нужно было построить свой дом. Но даже если бы он копил деньги всю жизнь, собрать на дом было нереально. Выход подсказала мать:

— Ищи девушку, у которой есть свой дом, женись и живи с ней в её доме.

— Идти в примаки и всю жизнь подчиняться чужим правилам? Это не по мне, — артачился Пётр.

— Тогда копи деньги, — отрезала мать.

Копить не получалось — не из чего было, да плюс к этому Пётр любил выпить и погулять. Когда он однажды на танцах встретил Матрёну, она не произвела на него большого впечатления: лицо приятное, а так — маленькая, бледнокожая, тщедушная. Пётр любил девушек ядрёных, как говорится, кровь с молоком. Но когда он узнал, что девушка живёт с неходячей матерью в собственном доме, который построил её отец — счетовод в местном колхозе, всё переменилось: Матрёна стала Петру интересна, и он сразу предложил ей замужество. Он думал, что девушка будет долго ломаться, но она неожиданно быстро согласилась.

Войдя в её дом, Пётр сразу установил свои правила, которые Матрёна безропотно приняла. Она всегда и во всем подчинялась Петру. Был, правда, один момент, когда Матрёна показала характер. Это произошло, когда внезапно скончалась её сестра, и племянники остались сиротами. Пётр хотел сдать мальчишек в детдом, но Матрёна упёрлась, мол, не отдам племянников в чужие руки. Пётр даже побил её за строптивость, но Матрёна стояла на своём и впервые за время их семейной жизни пригрозила, что выгонит Петра, если он будет препятствовать ей взять на воспитание сирот.

«Вот Бог, а вот порог!» — так и сказала! Конечно, у Петра были женщины на стороне — мужчина он был видный, но ночевать всегда приходил домой. Матрёна либо не знала о его похождениях, либо делала вид, что не знает.

На фронте у Петра тоже были женщины, нечасто, но были. Однажды он закрутил роман со связисткой, в госпиталях в него влюблялись медсёстры. В последнем госпитале, где он пролежал дольше всего, молоденькая сестричка сильно по нему убивалась. Сам Пётр никогда не убивался по женщинам. Стоило ему овладеть объектом вожделения, как он тут же терял к нему интерес. О своих победах он нередко рассказывал фронтовым товарищам. В Германии ему приходилось насиловать немок, делал он это с особым остервенением, но об этом не хотел вспоминать даже в мужском кругу. Хотя сам Пётр слыл гулякой, он никогда не простил бы измену жене, тем более с врагом. Пётр верил, что жена хранила ему верность. Она не была из числа тех женщин, про которых в деревне говорят «слабая на передок». И всё же мать заронила ему в душу зерно сомнения.