Настёна не могла нарадоваться своему счастью — широкоплечему, синеглазому красавцу-майору, герою войны. Втайне от него она начала шить себе свадебное платье. И к апрелю дошила его. Она также купила два чемодана: для Владика и для себя. И в свой потихоньку начала складывать обновки для Москвы. Трофические язвы, мучившие Владика несколько месяцев, наконец-то начали затягиваться. На апрель было назначено очередное освидетельствование, и Настёна с нетерпением ждала момента, когда майор скажет ей, что пора собираться в столицу.

Иногда она затевала разговор про свадьбу, но Владик только отшучивался.

— Как ты думаешь, где свадьбу лучше играть? Здесь, в слободе, или в Москве, — как бы невзначай спрашивала Настёна.

— Рано ещё об этом говорить, Настенька. До конца войны ещё далеко. Вот как только война закончится, так мы с тобой и поженимся. А то вдруг меня убьют, а ты вдовой останешься?

— Тебя теперь никто не убьёт. Ты такое пережил. Бог дважды подобные испытания не посылает. И ещё моя любовь будет тебя хранить.

— Твоя любовь меня всё это время хранит, — Владик притянул Настёну к себе. — Ты мой ангел-хранитель. Хотя в Бога я как коммунист не верю. Но, когда смотрю на тебя, думаю, что он, наверно, есть.

— В Москву-то возьмёшь меня с собой?

— Конечно, возьму.

Всё решилось внезапно: второго апреля Владик пришёл домой с бутылкой водки. Усадил Настёну за стол. Она аж растаяла от предвкушения того, что он ей сейчас скажет. И он сказал:

— Поездка в Москву отменяется, Настенька. Мне очень жаль. Меня прямиком отправляют на фронт. В боевую часть. Отбываю завтра утром. Давай выпьем за мою удачу!

Владик разлил водку по стопкам и поднял свою. У Настёны упало сердце.

— Давай, выпей водочки! Будет легче.

Владик опрокинул стопочку и налил себе ещё. Настёна выпила свою стопку. Но легче ей не стало.

— Ты говорила, что вроде купила мне чемодан.

— Купила, — ответила Настёна тусклым голосом.

— Не печалься, Настенька! Не расстраивай меня! Мне тоже тяжело с тобой расставаться. Доставай чемодан, помоги мне собраться.

Настёна достала большой кожаный чемодан с металлическими уголками.

— Какой красивый! — восхитился Владик. — Теперь как буду этот чемодан открывать, всегда буду тебя вспоминать!

Настёна вдруг горько зарыдала и бросилась плашмя на кровать. Пока она так убивалась, Владик аккуратно складывал свои вещи в чемодан. Это всё были подарки Настёны — либо купленные ею вещи, либо собственноручно сшитые или связанные.

— Что-нибудь из погребка достанешь мне в дорогу — варенье, там, соленья, грибочки сушёные? — осторожно спросил Владик.

— Сам возьми что хочешь! — крикнула ему сквозь рыдания Настёна.

Владик сходил в погреб и что-то оттуда принёс.

— Вот зря ты сердишься на меня, Настенька! Я человек подневольный. Получил приказ — должен его исполнять.

Настёна вдруг подумала, что он прав, а она ведёт себя как эгоистка. Она встала, поправила волосы и пошла к печи.

— Пирожков-то напечёшь мне в дорогу, Настенька?

— Напеку.

Они плотно поужинали. А потом майор всю ночь отрабатывал свой хлеб.

Утром за завтраком он не балагурил, как обычно, молчал и смотрел на неё долгим взглядом — как в тот, первый день.

— Посмотри на меня, Настенька! — неожиданно потребовал он.

Она подняла на него заплаканные глаза.

— Не могу я тебя больше обманывать. Не жди меня. Я женат. У меня в Москве жена и две дочки. Но тебя я любил по-настоящему. Может быть, никого так не любил, как тебя.

«Это не может быть правдой»! — кричало её раненое сердце. Но разум отвечал, что это горькая правда.

Майор встал из-за стола. Надел китель. Застегнул ремень.

— Попрощаемся?

Вместо истощённого раненого, каким он был полгода назад, перед ней стоял красавец в офицерской форме, видный, статный, косая сажень в плечах. И только синие глаза с поволокой были всё те же.

Настёна подошла к нему, и они трижды поцеловались.

— Прощай, Настенька!

— Прощай!

Он развернулся на каблуках и вышел из дома.

Когда Настёна не вышла на работу третий день подряд, председатель сельсовета Михаил Петрович послал к ней счетовода Василия Шевченко выяснить, что случилось.

В доме было не убрано. На столе стояли тарелки с остатками заветрившейся еды. А Настёна сидела, раскачиваясь на стуле, вышивала шёлковой нитью цветочки на фате и тянула заунывную песню. На появление Василия Настёна не отреагировала, на его вопросы не отвечала.

— Похоже, что тронулась умом, — вернувшись в сельсовет, доложил председателю Василий.

— А где её постоялец?

— Нет никакого постояльца. Я все комнаты обошёл. Она одна-одинешенька там сидит.

— Ладно, иди!

Василий ушёл, а Михаил Петрович какое-то время обдумывал случившееся, потом позвонил в госпиталь и узнал, что майор Афанасьев, расквартированный у Настёны Техниченко, вот уже три дня как убыл в Москву. Председатель вызвал служебный автомобиль, поехал к Настёне сам и застал её в том самом состоянии, которое ему только что описал Василий. Ничего не оставалось, как отправить несчастную деваху в психиатрическую лечебницу. Через полгода Настёну выписали, но она уже не была прежней. Начала сочинять заунывные песни и так никогда не вышла замуж.

Ты не стой против мене,

Не гляди-ка на мене.

Я бы рада не глядела —

Мои глазушки глядят.

Мои глазушки глядят,

Полюбить тебя хотят.

Полюбила девчоночка

Московского драгуна.

Московского драгуна

Да Ванюшу-молодца.

Взяла его за ручку,

Поставила у ворот.

Поставила у ворот,

Сама пошла на огород.

Сама пошла на огород

Чесноку, луку полоть.

В одну руку сорву луку,

А в другую чесноку.

Оглянулася назад —

Моего же драгуна,

Моего же драгуна

Метелица замела,

А мене же молоду

Заморозило в леду.