Работа в сельсовете не спасла Матрёну от бедности, она лишь избавила её от крайней нужды и в какой-то степени реабилировала в глазах слобожан — не будет же председатель сельсовета кого попало принимать в коллектив, пусть даже в качестве уборщицы.

Матрёна по-прежнему мало с кем общалась — соседи догадывались, что она родила ребёнка от немца, нередко бросали косые взгляды в её сторону, а иногда и уничижительные реплики, но доносов в органы на неё никто не писал.

А между тем работа по выявлению пособников врага шла на освобождённых территориях полным ходом. «Немецких подстилок» и их детей, «немчиков» или «фашистиков», уже не расстреливали, как это происходило в первые дни после прихода частей Красной Армии, когда скоротечный суд вершился прямо на месте. Теперь женщин, которые во время оккупации неофициально вступали в близкие отношения с немцами или выходили за них замуж, надолго отправляли в ГУЛАГ, а их детей определяли в детские дома.

Энкавэдэшники добрались до Матрёны лишь в июле 1944 года.

— Матрёна Повалихина? — спросил сухощавый, подтянутый человек в форме, войдя в дом.

— Она самая! — ответила Матрёна, и сердце у неё ёкнуло.

— Ваш муж — Пётр Повалихин? — снова спросил человек в форме, оглядывая обстановку в доме.

— Да, — Матрёна ещё не понимала, к чему он клонит.

— Где он сейчас находится?

— На фронте, — сказала Матрёна и тут же поправилась. — Я думаю, что на фронте. Вестей от него нет с того момента, как его забрали на фронт.

— А когда его забрали?

— В июле сорок первого.

Человек в форме помолчал, а потом как бы невзначай спросил:

— Ваш младший сын родился в отсутствие мужа?

— Да. После того, как Петра забрали на фронт, — у Матрёны закружилась голова. — Я присяду.

Она опустилась на стул.

— Насидитесь ещё, — ухмыльнулся человек в форме. — Когда именно родился ваш младший сын?

— В апреле сорок второго, — Матрёна старалась не выдать своего волнения.

— А немцы пришли в октябре сорок первого, — незваный гость, будто размышляя вслух, стал загибать пальцы.

— Покажите ребёнка, — потребовал он.

Матрёна вышла во двор и взяла на руки Андрейку. Человек в форме вышел за ней.

— Сколько ему сейчас? — спросил человек в форме, глядя на Андрейку.

— Два года и четыре месяца, — бодро ответила Матрёна, едва скрывая страх, что правда о возрасте сына сейчас откроется.

— Дайте его сюда, — потребовал человек в форме.

Матрёна протянула ему сына со словами:

— Иди к дяде, Андрейка!

— Дя-дя! — сказал по слогам Андрейка, когда мужчина взял его на руки, и улыбнулся ему, а потом ещё раз повторил: — Дя-дя! Дя-дя при-шёл.

Андрейка был крупным большеголовым мальчиком. Службист почувствовал его вес, прикидывая в уме, может ли он соответствовать весу двухлетнего ребёнка. В период войны дети хронически недоедали, и порой пятилетки выглядели как трёхлетние малыши. Ребёнок разговаривал, годовалые дети обычно не говорят, а если и говорят, знают только слово «мама». У мальчика было осознанное выражение лица. Да, этому малышу могло быть два года или даже чуть больше. Службист вернул ребёнка Матрёне.

— Покажите его метрику.

Они снова зашли в дом. Матрёна достала из комода холщовый мешочек, в котором хранила документы, и вытащила из него свидетельство о рождении Андрейки. Службист долго его рассматривал, потом вернул Матрёне со словами:

— Никуда не уезжайте!

— Да я вроде никуда и не собиралась, — бодрым голосом ответила Матрёна, испытав облегчение.

— Твоё дело сейчас — стоять на своём, — поучала Матрёну вечером того же дня бабка Биджика.

Женщины сидели за столом и пили травяной чай.

— Никто тебя не выдаст, если ты сама себя не выдашь, — продолжала Биджика. — Ни председатель, ни я, ни Настёна, ни Наташка. А другим до тебя и твоего сына дела нет. У них свои заботы.

Настёна, которая тоже присутствовала при разговоре, закивала головой:

— Главное, не трусь, подруга. Что бы ни говорили люди, у тебя есть официальный документ — метрика, в ней написано, что Андрейка родился в сорок втором году. А люди могут ошибаться.

— Да, я поняла. Но так страшно было, когда пришёл этот человек и начал свои расспросы, — у Матрёны на глазах выступили слёзы.

— Нюни не распускай! — одернула её Биджика. — Ты мать, твоё дело — защищать своих детей. Веди себя уверенно. Страха не показывай. И всё будет хорошо. Отстанут эти изверги от тебя. Поняла?

— Поняла! — Матрёна вытерла слёзы.

— А ты, Никитишна, — повернулась Биджика к матери Матрёны, — держи язык за зубами. Будут тебя спрашивать — тверди одно: не знаю, не помню, с головой у меня плохо, я много лет с постели не вставала.

— Я не враг своей дочери и своим внукам, — обиделась женщина.

— Это понятно, что ты не враг, — смягчила тон Биджика. — Но когда люди много болтают, они могут наговорить лишнего, даже не подозревая об этом. А ты по природе болтушка. Поэтому тебе лучше помалкивать.

— Ладно, ладно, — замахала руками Никитишна, — Любишь ты всех поучать, Биджика!

— Имею право! — засмеялась бабка.

— Наташку надо предупредить, вдруг её в органы вызовут, — забеспокоилась Настёна.

— Ты и предупреди, — Биджика поднялась из-за стола. — И председателю расскажи всё как есть. Он тоже должен быть готов к новому повороту событий.

Бабка подошла к Андрейке и взяла его на руки.

— Баба Биджика! — чётко произнёс Андрейка и похлопал её по щекам.

— Эх, Андрейка, любимый мой дружочек, хорошо, что ты у нас такой умненький! — с чувством сказала Биджика и прижала ребёнка к себе. — Видать, от отца тебе такой ум достался, уж точно не от матери, — и она выразительно посмотрела на Матрёну.

Михаил Петрович, председатель сельсовета, выслушал рассказ Настёны нахмурившись и долго ещё потом сидел молча.

— Это ты, Настёна, втянула меня! — наконец произнёс он, зло поглядывая на молодую женщину. — Я изначально предполагал, что ничем хорошим это дело не кончится.

— Михаил Петрович, вы спасли минимум две жизни или даже пять жизней! — воскликнула Настёна. — То есть шесть жизней. Повалихины пропали бы всей семьёй, если бы не вы. Старуха сама бы не подняла детей.

— Ладно, ладно! — остановил её председатель и прикрыл глаза единственной рукой. — Начали врать — будем врать до конца. Бабы твои не подведут? Иначе и мне не сносить головы.

— Не подведут, Михаил Петрович! Богом клянусь! — затараторила Настёна.

— Бога не приплетай! — усмехнулся председатель. — Хотя нам бы сейчас его помощь не помешала.