У Повалихиных было так много нужд, что все их Настёна обеспечить не могла: семье нужна была радикальная помощь. И Настёна собралась на прием к председателю сельсовета.

— Какое у тебя ко мне дело, Техниченко? — строго произнёс Михаил Петрович, но глаза его улыбались — ему нравилась эта крупная, весёлая, никогда не унывающая деваха.

— Михаил Петрович, у нас семья пропадает, — трагическим голосом произнесла Настёна.

— О какой семье речь?

— Повалихины, обнищали окончательно. Требуется срочная помощь.

— Подожди, подожди, это не те ли Повалихины...

— Они самые, больная старуха и одинокая мамаша с пятью детьми, один из которых немчик, — понизила голос Настёна. — Муж на фронте с первых дней войны, вестей от него нет.

Председатель нахмурился.

— Как я должен им помочь?

— Матрёне нужна работа. Выглядит она, конечно, болезненно, но это от постоянного недоедания. Начнёт работать, будут деньги на еду — поздоровеет. И настроение поднимется.

— Замкнутый круг, — заключил Михаил Петрович. — И где же я найду для неё работу?

— Так у нас же в сельсовете есть вакансия, на дверях с вечера объявление висит: требуется уборщица!

— Тьфу ты! Я и забыл, — засмеялся председатель. — Тогда другое дело. Эта Матрёна — она ведро-то с водой сможет поднять?

— Будет по полведра носить, если не сможет.

— Ладно. Приводи, посмотрим, какая из неё работница выйдет.

— Спасибочки!

Настёна направилась было к двери, но остановилась и снова повернулась к председателю:

— Так я объявление с двери-то сниму, чтобы другие претендентки вас не беспокоили?

— Снимай! — махнул рукой Михаил Петрович.

Первые дни на работе Матрёне приходилось очень тяжело: она действительно с трудом поднимала полведра воды, но постепенно втянулась в работу. Она приходила убираться в сельсовет рано утром, пока никого из сотрудников не было. Потом возвращалась домой. И снова приходила днём, чтобы навести чистоту во время перерыва. Платили ей за работу немного, но это было лучше чем ничего. К тому же председатель часто выдавал ей продуктовые пайки.

Иногда Матрёну одолевали мысли, что будет, когда вернётся с фронта Пётр — если вернётся, конечно. Как объяснить ему появление Андрейки? Бабка Биджика советовала ей ни за что не признаваться мужу, что у неё с Хансом была любовь.

— Говори: немец взял меня силой, я не хотела, но убежать не могла из-за детей. И твёрдо стой на своём. Метрику Андрейкину спрячь подальше, не надо ему в неё глядеть, что он там отцом записан. Главное, не говори лишнего. Не сможет жить с тобой — разведётся. Ничего смертельного в этом нет.

— А если гонять начнёт и бить, как раньше?

— Будь поласковее с ним, поласковее. Мужик после войны придёт изголодавшийся по женскому теплу. Допусти его до тела своего белого, и всё наладится.

— А как не смогу до тела допустить?

— Что значит — не смогу?

— Ханс не идёт у меня из головы, после него ни один мужчина мне не мил, — Матрёна отвернулась, не хотела, чтобы бабка заметила её слёзы.

— Ну-ка погляди на меня! — потребовала Биджика.

Матрёна повернулась. Бабка взяла её за подбородок и впилась в неё взглядом:

— Сможешь, всё ты сможешь! Не ради себя — ради дочек, ради Андрейки. Нюни не распускай. Это судьба. Будет тяжело — молись про себя. Если будет совсем невмоготу — знаешь, где меня найти. Всё поняла?

— Всё поняла, — кивнула Матрёна.

— Люди думают, что счастье у них должно быть каждый Божий день. Вот только встал — а тебе уже счастье на блюдечке подносят. Так не бывает! Бог нас испытывает жизнью и вознаграждает за терпение. Думаешь, я не любила?

Матрёна с удивлением посмотрела на морщинистое лицо бабки: до сих пор ей даже не приходило в голову, что старуха могла любить кого-то так же сильно, как она сама. Казалось, Биджика уже родилась старой.

— У тебя был возлюбленный? — спросила Матрёна.

— Конечно, был! Да сплыл, — засмеялась Биджика.

— И как ты пережила разлуку с ним?

— Как видишь, пережила! И ты переживёшь.

— Расскажи, — попросила Матрёна.

— Да я уже и не помню ничего, сорок лет почти прошло, — Биджика задумалась. — Помню только, что было счастье, и помню его вкус. Иногда выйду весною в сад, ветер сорвёт яблоневый цвет — и бросит в лицо, и кажется мне, что это милёнок меня целует. Или синенький цветочек найду летом в поле — и вот уже как будто мы с милёнком лежим на траве, раскинув руки, и смотрим в бездонное небо, счастливые и беззаботные.

— Всё ты помнишь, старая! — Матрёна слегка толкнула Биджику в бок, и женщины рассмеялись.