С приходом советских войск жизнь в Томаровке оживилась. Заработало радио, люди жадно слушали сводки информбюро, собираясь у громкоговорителя на центральной площади, дружно ходили на общественные работы — расчищать дороги, разбирать завалы, оставшиеся после жестоких боев за слободу, ремонтировать то, что можно было восстановить. Чувствовалось радостное единение, работа спорилась, хотя все по-прежнему недоедали. Девчата строили глазки солдатикам. Менялись вывески на учреждениях, восстановили работу органы советской власти.

Но была и другая сторона этой локальной победы: военные и сотрудники НКВД занялись выявлением предателей и пособников нацистов. К числу последних относились не только те, кто прямо участвовал в преступлениях на оккупированных территориях, занимал ответственные должности в оккупационной администрации или работал на врага, но и женщины, вступавшие в близкие отношения с немецкими солдатами и офицерами. Их ждала горькая судьба.

Однажды вечером к Повалихиным ввалилась встревоженная Настёна:

— Надо срочно поговорить, — бросила она с порога, не здороваясь. — И без свидетелей.

— Дети, марш на улицу! — скомандовала Матрёна.

— Мы не хотим, — завредничала Аня. — Мы так хорошо играем тут, а там дождь!

— Ладно, посидите в сенях. У нас важный разговор.

Дети нехотя перебрались в сени.

Женщины присели за стол, придвинули стулья поближе друг к дружке.

— Дела серьёзные, — быстрым шёпотом начала Настёна, которая теперь работала в сельсовете. — Особисты ищут баб, которые сожительствовали с немцами, буквально по дворам ходят. Расправу чинят скорую: на днях отправили в расход беременную от немца. Увели к оврагу в одной рубахе. Информация точная. Слышала от самого председателя. Баб, которые нарожали немчиков, отправляют в лагеря, а детей — в детдома.

Матрёна в ужасе закрыла лицо руками, под ложечкой засосало, резануло слово «немчик» — было в нём что-то уничижительное. Её мать, присутствовавшая при разговоре, запричитала:

— Ох, что же делать, что же делать?! — и со слезами на глазах посмотрела на Матрёну.

— Ты меня спрашиваешь? Я не знаю, мама! — Матрёна вскочила, быстро подошла к люльке, схватила Андрейку и прижала его к себе.

— Тише! Сядь! — приказала Настёна. — У меня есть одна мысль. Надо попросить председателя сельсовета, чтобы он выписал метрику Андрейке задним числом, ну, будто тот родился до войны.

— Да кто ж поверит, что четырёхмесячный ребёнок родился до войны? — подняла глаза Никитишна.

— Ну, был зачат до войны, а родился, скажем, в апреле сорок второго, а не сорок третьего. Петра же в июле сорок первого забрали?

— В июле, — отозвалась Матрёна.

— Ох, не пойдёт Михаил Петрович на подлог, он человек принципиальный, — возразила мать.

— Сейчас много баб приходит за метриками на детей, рождённых в оккупации, на самих детей вообще никто не смотрит, все истощённые, пойди пойми, кому сколько, — парировала Настёна. — Нужно просто привести свидетелей, которые подтвердят, что ребёнок родился, например, в прошлом году. Бабка Биджика подтвердит, что приняла роды, я засвидетельствую, Наташу Ширяеву ещё позовём, она хорошая, согласится подтвердить.

— Ой, не знаю, не знаю, — Никитишна сидела со страдальческим выражением лица. Ей снова, как тогда, после гибели мужа, хотелось лечь в кровать, накрыться лоскутным одеялом и не вставать никогда, предаваясь своему горю.

— Подруга, ты бумажки нужные собери, свидетельство о браке, что там ещё у тебя есть, — обратилась гостья к Матрёне. — Я сейчас сбегаю к Наташке и бабке Биджике. Действовать надо быстро. Времени на слёзы и причитания нет.

Утром Матрёна, Настёна и Наташа Ширяева молча сидели перед кабинетом председателя сельсовета Михаила Петровича Старосельцева, однорукого героя гражданской войны. В кабинете у председателя была бабка Биджика.

— Нет, нет и нет! — отмахивался одной рукой председатель. — Подлогом заниматься не буду. Ты под трибунал меня хочешь подвести?

— Михаил Петрович, мы с тобой прожили жизнь, а тут женщина молодая, своих троих воспитывает да ещё двоих сирот от умершей сестры. И мать у неё больная. Ну, пристал немчура, навалился, вытравить плод не получилось, вот и родила. Ну, сжалься над ними! Все ж пропадут, все!

Михаил Петрович зло смотрел на знахарку, от напряжения у него начал подергиваться глаз.

— Не хочешь, значит, помочь? — вызывающе спросила его Биджика.

— Не могу! — выдавил председатель.

— А если я напомню тебе, как ты просил меня спасти твою жёнушку, которая умирала от родовой горячки? Как боялся, что останешься с четырьмя малолетками на руках? Я спасла. И как ты мне потом клялся, что теперь навеки мой должник. Пришло время рассчитаться, председатель.

— Свидетели надёжные есть? — после долгой паузы произнёс Михаил Петрович.

— А как же!

Бабка быстро подбежала к двери и распахнула её:

— Заходите, бабоньки! — громко позвала она и незаметно подмигнула Матрёне, которая зашла последней.

Матрёна до последнего не верила, что всё происходит наяву и председатель выписывает метрику Андрейке.

Михаил Петрович прижал край бумаги пресс-папье и стал медленно заполнять её, потом осторожно промокнул, помахал бумагой в воздухе и, убедившись, что чернила просохли, поднялся из-за стола:

— Поздравляю с рождением нового гражданина Союза Советских Социалистических Республик Повалихина Андрея Петровича, — торжественно произнёс он, не глядя на Матрёну, и протянул ей метрику.

Матрёна встала, чтобы взять бумагу. Женщины заулыбались, переглядываясь.

— Спасибо, Михаил Петрович! — поклонилась Матрёна председателю. — Век не забуду!

— И чтобы никаких разговоров на эту тему. Никогда. Никому. Иначе и себе навредите, и мне. Ясно? — хмуро произнёс председатель.

— Ясно, — хором ответили посетительницы и, пятясь, вышли из кабинета.