Тем временем немцы энергично превращали Томаровку в опорный узел: на подходах к слободе появились противотанковые рвы и заграждения из колючей проволоки. Во дворах слобожан враги зарывали танки и пушки. Из домов покрепче выселяли хозяев, превращая сами дома в неприступные дзоты. Видя такие приготовления, те из местных жителей, у кого было куда бежать, спешно покидали слободу, хотя оккупационные власти запрещали самовольные перемещения в другие населённые пункты.

— Надо уходить из села, здесь скоро будет ад! — дед Федот пристально посмотрел на Матрёну, потом на её мать. — Вы меня понимаете, девки?

— Скажи, куда уходить, мы пойдём, — Никитишна сидела за столом, опустив плечи. — Сам знаешь, какой из меня ходок. Дети нежные, тоже долгой дороги не выдержат, да и Матрёна с младенцем. Так что будем пережидать наступление в подвале.

— Мне тоже некуда бежать. Буду прятаться в землянке, — констатировал дед.

Наступление Красной Армии началось на рассвете 3 августа с мощной артподготовки. Потом в атаку пошли пехота и танки. Немцы ответили беспорядочным артиллерийским огнём. Наша авиация беспрестанно бомбила позиции врага. Передовые части Первой танковой армии переправились через Воркслу и к концу дня пробились к Томаровке. Все, кто не смог покинуть до этого дня слободу, сидели в подвалах и землянках, дрожа от страха: туда доносился грохот разрывавшихся снарядов и бомб, земля вибрировала.

В следующие два дня продолжались отчаянные бои за Томаровку. К вечеру 5 августа враг был выбит из слободы. В течение ночи немцы предприняли несколько безуспешных контратак, к утру 6 августа всё было кончено. Над сельсоветом взметнулся красный флаг.

Даже когда всё стихло, люди боялись выходить из своих укрытий. Повалихины просидели в подвале до вечера и вышли наружу, только когда за ними пришёл дед Федот:

— Выходите! — кричал дед. — Наши в Томаровке! Выбили немца! Ура!

Матрёна отдёрнула занавеску и охнула: небо было багрово-сизым от дыма и зарева дальних пожарищ. Все с ужасом приникли к окнам, не сводя глаз с апокалиптического неба.

— Что-то я не пойму, сейчас вечер или день? — обернулась к деду Матрёна.

— Вечер, дочка, день! — пританцовывал от радости дед. — Выходи!

Все вышли на улицу. У Матрёны не было сил кричать и радоваться. Она стояла, держа на руках Андрейку, смотрела на багрово-сизый закат, на пляшущего деда, на беззвучно плачущую мать, на детей, прыгающих вокруг ликующего деда, и думала о том, что для полного счастья ей не хватает одного человека — Ханса. Что с ним? Жив ли он? А если жив, не ранен ли? А может, он убит, лежит где-нибудь в поле среди подсолнухов, и некому закрыть ему глаза, некому его похоронить. Нет, никогда и ни с кем она не будет так счастлива, как была счастлива с Хансом. Эти дни ушли безвозвратно. Но и оплакивать их она тоже не будет. Эта страшная война научила её ценить каждое счастливое мгновение, жить одним днём.

Матрёна обвела глазами всех, кто был рядом с ней, чтобы запомнить лицо каждого: потемневшее от возлияний морщинистое лицо деда Федота, на котором расплывалась глупая детская улыбка; благостный лик матери — та шевелила губами, будто читала молитву; скуластое лицо Вани — он очень вытянулся и стал похож на умершую сестру; остренькое личико Сёмочки — он уже почти догнал брата, но черты у него отцовские — хоть бы не стал таким же проходимцем, как тот; бледное личико Валюши — ей уже пять, но на вид можно дать три, такая она маленькая и худенькая; ангельский лик Анечки — она вытянулась и стала похожа на мальчика, жаль, что ей, как и всем детям, пришлось остричь волосы, какие же у неё были красивые кудри и как их любил Ханс...

Воздух всё ещё был пропитан дымом и гарью, но дышать было можно. Расходиться не хотелось. Все присели на траву. Дед Федот развёл костёр и стал греть в котелке воду для травяного чая. Подошли соседи — пожилая бездетная пара: Митрич и Алексеевна. Свет от костра падал на их исхудавшие, но радостные лица. Дед снял котелок с огня.

— Аньк, — позвал он девочку. — Сбегай в избу, принеси чайник и кружки для всех.

Девочка радостно побежала исполнять поручение. И вот уже дед заваривает чай в большом эмалированном чайнике.

— Это самый счастливый день в моей жизни! — дед любил произносить пафосные тирады на публике. — Даже в 1917 году, когда мы дали залп по Зимнему дворцу, я не радовался так, как сейчас!

— Давай неси свой наградной пистолет, попалим в небо! — перебил его Митрич.

— И то правда! Как же без салюта?!

Дед сбегал к себе, благо жил недалеко, а вернувшись, показал всем чёрный пистолет с тонким длинным дулом.

— Дед Федот, он у тебя боевыми патронами заряжен? — спросил его Ваня.

— А как же! Конечно, боевыми, затыкайте уши! — дед поднял пистолет над головой и, направив его в небо, нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел, и в ту же секунду дед пошатнулся, пистолет выпал из его руки. Старик упал как подкошенный, а на его рубахе стало проступать тёмное пятно. Минуту висела тишина. Потом женщины истошно закричали, Митрич бросился к распростёртому телу, прощупал пульс, и, повернувшись к присутствующим, с удивлением сказал:

— Преставился!

В полной тишине прозвучал голос Сёмы:

— Дед Федот сам себя убил?

— Нет, — ответил Митрич.

— Его убил кто-то другой? — не унимался мальчик.

— Нет, никто не хотел его убивать. Это шальная пуля, сынок. Такое бывает на войне.

На Томаровку спускалась ночь. Звёзд не было видно, небо всё ещё было затянуто дымом. Лишь луна мгновениями проглядывала сквозь редкие прорехи, чтобы осветить распростёртое на траве тело и стоящих вокруг него людей, которые, оплакивая умершего, не могли перестать радоваться тому, что враг изгнан с их земли.