У стен Архангельского храма немцы устроили воинское кладбище. К февралю 1942-го там уже было несколько десятков могил. На этом кладбище похоронили и сослуживцев Ханса.

Через несколько дней после похорон Ханс стал разбирать их вещи. В вещмешке Отто обнаружились красивые красные хромовые сапожки с каблучком-рюмочкой и шнуровкой впереди. Ханс позвал Матрёну:

— Тебе знакома эта вещь?

— Это же мои сапожки! — всплеснула руками она. — Где ты их нашёл?

— В вещах Отто.

— Эти сапожки хранились в мамином сундуке. Мы не успели всё спрятать перед вашим приходом.

— Ты злишься на него за то, что он взял их?

— Нет. Разве на мёртвых можно злиться?

— Ты права. Он был хорошим парнем. На войне со временем все привыкают грабить. Иногда делают это просто по привычке. А порой даже не могут воспользоваться награбленным. Так что твои сапожки вернулись к тебе.

Ханс повертел сапожки в руках, а потом протянул их Матрёне:

— Надень!

Матрёна долго зашнуровывала сначала правый, а потом левый сапожок. Всё это время Ханс неотрывно смотрел на неё. Наконец она встала и прошлась по комнате. Ханс залюбовался на неё:

— Очень красивые!

— Эти сапожки мой дедушка ещё до революции стачал для моей мамы. На её свадьбу. А мама мне их передала. И я тоже в них выходила замуж. Фамильная ценность.

— Твой дед был большим мастером. Красивая обувь и в Германии дорого стоит. А какое у тебя было свадебное платье? Белое, с фатой?

— Нет. У нас принято на свадьбу надевать традиционный костюм. У каждой девушки он есть.

— Он сохранился?

— Да, я успела его припрятать.

— Можешь показать?

Матрёна принесла большой холщовый мешок, в котором среди тряпок был спрятан её свадебный наряд.

— Вот, смотри!

Она разложила вещи на столе. Основу костюма составлял чёрный шерстяной косоклинный сарафан без складок, сильно расклешённый книзу. По подолу и на груди он был украшен серебряными и золотыми позументами, а по подолу — ещё и лентами. Сарафан был укороченным, чтобы из-под него были видны сапожки. К нему прилагался чёрный фартук, также украшенный понизу позументом и лентами. Рубаха с вышивкой в виде растительного узора и кружевом состояла из двух частей: верхней (стан) и нижней (подстава). Поскольку костюм был праздничным, эти части не были сшиты. На подставу под сарафан надевалась нижняя юбка. Головной убор был сделан из тёмно-красного бархата и сплошь покрыт золотым шитьём, сзади на спину с шапочки спускались разноцветные ленты. Последним элементом наряда были бусы из перламутра.

Ханс с изумлением разглядывал принесённые Матрёной вещи.

— Никогда не видел ничего подобного. А лапти где?

— У нас в слободе лаптей не носят. Здесь всегда ходили только в сапогах — и мужчины, и женщины, и дети.

— Надо же! — не переставал удивляться Ханс. — Я думал, все русские носят лапти.

— В других районах раньше носили лапти, и сейчас, наверное, носят. Но у нас в слободе у всех есть украинские корни. А украинцы никогда не носили лаптей. До революции здесь было много сапожных мастерских. Вот и мой дед был сапожником.

— Богатый наряд!

— Такие богатые костюмы есть не у всех. Мне мой достался от матери. Только рубаху я заказывала портнихе. А потом сама её расшивала. Расписываться в сельсовет мы с Петром ходили в обычной одежде. А свадьбу играли дома, и я была в этом наряде.

— Ты можешь всё это надеть?

— Конечно!

Матрёна сгребла со стола вещи и ушла с ними в спальню.

Когда она появилась в дверном проёме в полном облачении, Ханс её просто не узнал. Худенькая и робкая Матрёна превратилась в статную молодуху. Глаза у неё озорно блестели. Она поставила руки в боки, прошла в центр горницы и вызывающе посмотрела на Ханса. Он обошёл вокруг неё и, остановившись перед ней, неожиданно потребовал:

— Давай, Марта, пляши!

— Не могу, — она вдруг обмякла и опустила руки.

— Почему?

— На душе тяжело. Только недавно твоих парней похоронили. Всё ещё переживаю.

Про партизана она промолчала. Ханс внимательно посмотрел на неё:

— Мне тоже тяжело. Но жизнь продолжается. И каждое мгновенье имеет свою цену. Так что пляши, Марта, пока мы живы! — Ханс опустился на стул.

Матрёна вздохнула и пошла рассыпать каблучками мелкую дробь по горнице. Постепенно к ней вернулся кураж, и она запела:

— Не журися, жена,

Не печалься, госпожа!

В Китай-город поступлю,

Белил-румян накуплю,

Белил-румян накуплю,

Своей жене отошлю.

Умывайся, жена,

Затирайся, госпожа!

— Я, натершись, набелившись,

Грать на вулицу пойду.

Грать на вулицу пойду.

Весь карагод^[11] разобью.

Ох, кто дурень, нехорош,

Того с улицы долой,

Кто подолбанный, рябой.

Того с улицы домой.

Ханс улыбался, наблюдая за ней.

— Иди сюда, — позвал он её, когда она остановилась, раскрасневшись от танца.

Он посадил её себе на колени, крепко обнял, да так, что у неё аж что-то хрустнуло внутри, и произнёс:

— В Германии куплю тебе наши традиционный костюм — Tracht^[12] и научу тебя нашим танцам.