Теперь Ханс и Матрёна проводили вместе почти каждую ночь. Обычно Матрёна укладывала детей, а потом шла в горницу, где её ждали Ханс и его друзья. Незаметно для себя она стала частью их компании. Парни играли в карты за обеденным столом, горланили песни, а Матрёна сидела в обнимку с Хансом и всё больше привыкала к его особенному миру. Потом они вместе уходили в спальню.

В ясную погоду они ходили вечерами в купеческий дом, и Ханс играл для своей Марты на рояле.

Иногда Матрёна топила баньку только для них двоих. Боевые товарищи Ханса в такие моменты провожали их долгими взглядами. Не то чтобы им нравилась Матрёна, просто молодым мужчинам, которые уже третий год шли дорогами войны, хотелось женского тепла и любви. Их любимой песней была Lili Marleen[9], и они часто её распевали, когда им становилось грустно:

Vor der Kaserne

Vor dem großen Tor

Stand eine Laterne

Und steht sie noch davor

So woll’n wir uns da wieder seh’n

Bei der Laterne wollen wir steh’n

Wie einst Lili Marleen.

Unsere beide Schatten

Sah’n wie einer aus

Daß wir so lieb uns hatten

Das sah man gleich daraus

Und alle Leute soll’n es seh’n

Wenn wir bei der Laterne steh’n

Wie einst Lili Marleen…

Перед казармой

Встретимся весной

Там, где столб фонарный —

Верный часовой

Замер навек у серых стен,

Где мы к любви попали в плен

С тобой, Лили Марлен.

Были мы две тени,

Стали как одна —

Только на мгновенье,

Но всем любовь видна.

Под фонарём у серых стен,

Где поцелуи видно всем,

Стоим с Лили Марлен[10].

— Кто такая эта Лили Марлен? — однажды спросила Матрёна Ханса.

— Вообще-то, это имена двух девушек, которые нравились поэту, написавшему эту песню. Лили и Марлен. Он был солдатом в Первую мировую войну. Это очень красивая песня. Солдат и девушка встречаются под фонарём, Laterne, который стоит у ворот казармы. Когда они целуются, их тени сливаются в одну. Солдату пора возвращаться в казарму, но он готов сесть на гауптвахту, лишь бы ещё немного побыть со своей девушкой. Он уходит на войну и в окопе вспоминает это свидание, а также думает о том, кто будет стоять с ней под фонарём, если его убьют.

— Но его не убили?

— Нет. Я уже говорил тебе, что большинство пуль пролетает мимо.

Этот фонарь прочно засел в голове у Матрёны. Каждый раз, заслышав звуки Лили Марлен, она представляла влюблённую пару, целующуюся под ним, и у неё щемило сердце.

В ночь на второе февраля сослуживцы Ханса уехали в офицерское казино. Примерно в четыре утра во дворе послышалась громкая немецкая речь, и кто-то стал колотить в дверь. Товарищи Ханса так не делали. Он вышел на крыльцо. Матрёна слышала, как он перекинулся несколькими фразами с ночными гостями и тут же вернулся. Включил свет и стал молча одеваться. Лица на нём не было. Таким Матрёна ещё никогда его не видела.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовалась она.

— Потом расскажу. Спи!

Матрёна слышала, как от дома отъехал автомобиль. Всё стихло. Но спать она не могла, интуитивно понимала: произошло что-то ужасное. Друзья Ханса так и не вернулись с гулянки. Возможно, причина была в этом.

Ханс объявился лишь следующей ночью и был в стельку пьян. Есть и пить не стал, молча разделся, рухнул на кровать и провалился в сон. К Матрёне даже не прикоснулся. И лишь утром рассказал ей о произошедшей трагедии:

— Прошлой ночью русские разбомбили офицерское казино.

Матрёна охнула.

— Наводку летчикам дал один партизан, — продолжил Ханс. — Все офицеры, которые находились в это время в казино, либо погибли, либо ранены. Это почти сто человек. Моих друзей в числе живых нет.

Ханс рассказывал страшную новость бесстрастным голосом, и от этого было ещё страшнее.

Матрёна искренне жалела погибших парней Ханса, она привыкла к ним за эти месяцы, узнала их имена. И они тоже привыкли к ней и по примеру Ханса угощали её детей шоколадом и галетами, играли с её племянниками. Особенно хорошо к мальчикам относился Отто — высокий, ладный парень с копной пшеничных волос и улыбчивыми васильковыми глазами. Все они были не женаты, и никто не оставил после себя потомства. Но за незнакомого партизана её сердце болело больше. Она знала, что его будут жестоко пытать, прежде чем убьют.

— Я очень сожалею, Ханс. Мне так жаль твоих ребят! Я привыкла к ним за эти месяцы и полюбила их.

— Спасибо!

— Партизана поймали?

— Да.

— Что с ним будет?

Ханс резко повернулся к ней:

— А как ты думаешь? — в его глазах блеснула холодная ярость.

— Его убьют? — прошептала Матрёна.

— Да, его убьют, казнят. Но сначала с ним будут долго разговаривать. И я сам хочу спросить с него за каждого из своих погибших товарищей.

— Ты будешь его пытать? — ужаснулась Матрёна.

Ханс внимательно посмотрел на неё:

— Не буду, есть другие люди для этого. Но хочу на это посмотреть.

Матрёна побелела. Он заметил это. Взял её за руку и неожиданно мягко сказал:

— Я знаю, ты жалеешь этого партизана, потому что он русский. Но это война. И он мой враг. Я его жалеть не могу. Он тоже не пожалел моих друзей, потому что они его враги. Сейчас разбирают завалы на месте казино. Мне нужно поехать и опознать останки моих парней. Если что-то найдут. Поверь, это очень тяжело.

Ханс встал из-за стола. Матрёна вдруг осознала, что и он нуждается в сочувствии. Она обняла его:

— Прости, прости!

Ханс тоже обнял её и погладил по спине:

— Мы ещё поговорим. Сейчас мне нужно ехать.

Он поцеловал её и быстро ушёл. А она так и осталась стоять, думая о том, что один и тот же человек, который рассказывал сказки её детям, вдохновенно играл Шопена, теперь собирается пытать партизана или смотреть, как его пытают, что в её понимании было одно и то же. Но разлюбить Ханса было выше её сил.

Из приказа Рейхенау:

В случае применения оружия в тылу армии со стороны отдельных партизан, применять в отношении их решительные и жестокие меры. Эти мероприятия распространяются также и на мужское население с целью предотвращения возможных с его стороны покушений. Пассивность многочисленных якобы антисоветски настроенных элементов, занимающих выжидательную позицию, должна уступить ясной решимости активно сотрудничать в борьбе против большевизма.

Если они не идут на это, то пусть не жалуются на то, что с ними обращаются как с приверженцами советского строя. Страх перед германскими мероприятиями должен быть сильнее угрозы со стороны бродячих большевистских остатков.