Поднялся к себе в комнату.
Отдохну немного, и обдумаю, чего же я хочу, и хочу ли того, что хочу, и только после этого напишу Еве. Я ведь перед ней в несколько нелепом положении, и расскажи я ей, почему меня вчера вечером не было дома, она может и не поверила бы, до того дурацкая история.
Машинально разделся и стал умываться. Неужели есть ещё смысл умываться? Но заколебался лишь на миг, потом умылся, вскипятил чаю, взял книгу, лёг и уснул.
Проснулся от звонка. Поспешил открыть, чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Между тем шёл дождь, было не так жарко, как все эти дни.
Открыл дверь, и впустил пожилого господина. Это был отец.
Здравствуй, сын, – сказал отец. – Я только с поезда, полуденным прибыл. Вот как, рад что застал тебя дома. И проголодался. Пойдём, пообедаем вместе.
Михая безмерно изумило неожиданное появление отца, и всё же не сюрприз был доминирующим чувством. И не замешательство и стыд, когда отец огляделся в комнате, мучительно стараясь не выдать лицом брезгливости, что вызывает в нём нищенская обстановка. Другое чувство переполняло Михая, чувство в меньшей степени уже знакомое ему по тем временам, когда он часто бывал заграницей. Тогда оно тоже охватывало его всякий раз, когда после долгого отсутствия он возвращался домой: ужас того, что отец успел постареть. Но так, так сильно отец никогда ещё не старился. Ведь в последний раз это был ещё всё тот же повелительный в жестах, уверенный в себе муж, каким он знал его всю жизнь. Или по крайней мере каким виделся ему, ведь он уже много лет как жил дома, и даже если в отце и менялось что-то, он не замечал медленной перемены. Тем резче была она сейчас, после того, как они несколько месяцев не встречались. Время проступило в лице, фигуре. Не много, но что-то явно старческое в отце: рот утратил прежнюю упругость, глаза усталые и впали (правда, он ехал всю ночь, кто знает, может, третьим классом, с его бережливостью), волосы ещё белей, речь как будто не такая чёткая, какая-то странная в ней и в первую минуту пугающая шепелявость – и не назвать, что это, просто факт, во всей своей страшной реальности: отец старик уже.
И перед этим всё такое пустое, Ева и смертные планы, и даже Италия.
– Только б сейчас не расплакаться, только б не сейчас, – отец от души запрезирает, да ещё и догадаться может, что по нему плачу.
Собрался с духом, и облёкся в самое что ни на есть лицо без выражения, с которым принимал обычно всё, относящееся к семейным делам.
– Очень мило, отец, что ты приехал. Наверняка, у тебя были веские причины, чтобы столько проехать, летом…
– А как же, сын, веские причины. Но ничего неприятного. Всё хорошо. Ты меня, правда, не спрашивал, но мать и братья с сестрой здоровы. Да и с тобой, как я погляжу, ничего такого страшного. Так что пойдём сейчас пообедаем. Отведёшь меня куда-нибудь, где не на постном масле готовят.
– Эржи и Золтан Патаки позавчера были у меня, – сказал отец за обедом.
– Что? Эржи в Пеште? И они вместе?
– Да. Патаки ездил в Париж, помирились, и он привёз Эржи домой.
– Но как же так и почему?
– Этого я, сын, в самом деле не могу знать, и представь себе, не интересовался даже. Мы только о деле говорили. Знаешь ведь, в каком нелепом положении я оказался перед Эржи из-за твоего… как бы это сказать… странного, хотя для меня не столь уж неожиданного поведения. В нелепом финансовом положении. Обратить деньги Эржи в ликвидность в наше время… ты ведь знаешь, думаю, Тивадар обо всём тебе написал.
– Да, знаю. Ты не поверишь, наверно, но я перенёс ужасные волненья из-за того, что будет. Эржи сказала, что Золтан… но рассказывай дальше.
– Слава богу, обошлось. Они как раз затем и пришли ко мне, чтобы обсудить, на каких условиях я должен выплатить им эту сумму. Но скажу тебе, они были так предупредительны, что я и сам удивился. Мы условились о деталях. Они и не думают давить, и надеюсь, мы и это уладим без особых затруднений. Тем более, что твоему брату Петеру удалось заполучить отличного нового клиента.
– Нет, скажи, а Золтан, Патаки то есть, действительно повёл себя порядочно? Не понимаю.
– Абсолютно, как джентльмен. Между нами говоря, думаю, на радостях, что Эржи вернулась к нему. И наверняка следуя эржиным интенциям. Эржи воистину достойная женщина. Достаточно прискорбно, Михай… ну, да я решил воздержаться от упрёков. Ты всегда был юношей особенным, и сам знаешь, что делаешь.
– И Золтан не ругал меня? Не говорил, что…
– Ничего он не говорил. Ни слова о тебе не проронил, оно и естественно в данных обстоятельствах. А вот Эржи говорила о тебе.
– Эржи?
– Да. Сказала, что виделась с тобой в Риме. Никаких деталей она не упоминала, и сам я естественно не спрашивал, единственно, не стала скрывать, что ты в критическом положении, и думаешь, что семья ополчится против тебя. Не говори ничего, не надо. Мы всегда были сдержаны друг с другом, оставим это в силе. Меня не интересуют подробности. Но Эржи посоветовала, чтобы я, если возможно, сам поехал в Рим, и уговорил тебя вернуться в Пешт. Точнее, по её выражению, забрал тебя домой.
Забрал домой? Да, Эржи знает, что говорит, и Михая хорошо знает. Знает, что отец может увезти Михая домой, как сбежавшего школьника. Знает, что Михай от природы послушный, и что он и послушается, как пойманный школьник; про себя резервируя, конечно, что при случае всё равно сбежит.
Эржи мудрая. Ничего не остаётся, кроме как вернуться домой. Есть и другой выход, но… похоже, обстоятельства, из-за которых он искал спасенья в смерти, себя исчерпали. Золтан пошёл на мировую, семья ждёт его не дождётся, никто за ним не гонится.
– Словом сейчас я здесь, – продолжал отец, – и хотел бы, чтобы ты немедленно ликвидировал все свои здешние дела и сегодня же вечерним поездом выехал домой. Знаешь ведь, времени у меня не много.
– Как-то слегка внезапно всё это, – сказал Михай, отряхивая задумчивость. – Сегодня утром мне что угодно могло в голову прийти, только не то, что я домой в Пешт поеду.
– Верю, но какие у тебя возражения против того, чтобы вернуться домой?
– Никаких, просто дай перевести дух. Да и тебе не повредит прилечь тут у меня и соснуть немного. Пока я мысли в порядок приведу.
– Что ж, как знаешь.
Михай устроил отца поудобней в кровати, а сам сел в большое кресло, с решительным намерением подумать. Думанье состояло в том, что он поочерёдно вызывал в себе определённые чувства, и примерялся к их интенсивности. Так он обычно устанавливал, чего хочет или чего хотел бы, если бы мог хотеть.
Желает ли он на самом деле умереть? Влечёт ли его ещё смерть Тамаша? Вызвал в себе это влеченье, и искал сопутствующей ему сладости. Но вот ведь, никакой сладости не ощутил, напротив, пресыщение и усталость, сродни тому, что ощущаешь после интимной близости.
Потом до него дошло, откуда пресыщение. Ведь влечение его утолилось уже. Прошлой ночью, в итальянском доме, в страхе и виденьях он уже реализовал то влечение, что с отрочества искушало его. Сбылось, пусть и не во внешней реальности, но в реальности души. И тем самым влечение надолго, если не вообще навсегда обрело удовлетворение, и освободившись от него, он освободился от призрака Тамаша.
А Ева?
Заметил какое-то письмо на столе. Оставили там, пока он обедал. Наверняка ещё вчера пришло, просто соседка забыла отдать. Встал и прочёл прощальные строки Евы.
«Михай, когда ты это читаешь, я уже на пути в Бомбей. Я не приду к тебе. Ты не умрёшь. Ты не Тамаш. Смерть Тамаша принадлежит одному Тамашу, пусть каждый ищет собственную смерть. Прощай, Ева».
Вечером они и в самом деле уже сидели в поезде. Говорили о деле, отец рассказал, что происходило на предприятии в отсутствие Михая, и каковы перспективы, и какой новый круг обязанностей он хочет поручить Михаю.
Михай слушал. Он едет домой. Снова попробует то, что не удавалось ему на протяжении пятнадцати лет: конформизироваться. Может удастся на этот раз. Это судьба. Он сдаётся. Факты сильней. Сбежать невозможно. Всегда они сильней, отцы, Золтаны, предприятия, люди.
Отец уснул, и Михай смотрел в окно, силился разглядеть в лунном свете контур тосканских гор. Надо оставаться в живых. Будет жить и он, как крысы среди развалин. Но всё-таки жить. И если ты жив, всё что-нибудь да случится.