Американский институт археологии – очаровательная вилла посреди большого сада на холме Джианиколо. Ежегодно устраиваемая здесь garden-party большое событие для римской англо-саксонской колонии, устроители её не только американские археологи, а в первую очередь живущие в Риме американские художники и скульпторы, а участники все те, кто близко или отдалённо связан с ними. Обычно тут собирается чрезвычайно разношерстная, то есть чрезвычайно интересная компания.

Но Михая разношёрстность и интересность компании затронула мало. Опять он пребывал в том душевном состоянии, когда происходящее доходило до него как бы сквозь кисею, сквозь туман: пряное, беспредметное счастье летней ночи, вперемешку с танцевальной музыкой, напитками и женщинами, с которыми он говорил, сам не зная, что. Костюм Пьеро и домино сообщали ему полную отвлеченность: даже не сам он был здесь, а кто-то другой, сонный домино.

Часы текли в приятной одури, было уже очень поздно, и вот опять он стоял наверху, на макушке небольшого травянистого холма под пинией, и опять слышал эти странные, необъяснимые голоса, которые вновь и вновь тревожили его по ходу ночи.

Голоса доносились из-за большой, очень большой стены, и по мере того, как они углублялись в ночь, стена становилась всё выше, врастала в небо. Голоса доносились из-за стены, то сильней, то иногда замирая, то с оглушительной интенсивностью, иногда это был лишь стон издали, жалоба людей откуда-то с дальнего берега озера или моря, под небом цвета пепла… Потом они умолкли, и долго молчали, Михай начал забывать о них, и начал чувствовать себя как на garden-party, и позволил Вальдхейму, который был особенно в ударе, свести себя с очередной дамой, когда снова зазвучали голоса.

А ведь настроение как раз начинало приятно налаживаться, всеми овладело то опьяненье, что субтильней и сильней, не от алкоголя уже, а от ночи. Когда порог сна уже позади, время привычного отхода ко сну бесповоротно миновало, и теперь уже всё равно, теперь уже и совесть больше не мучит, и можно спокойно предаться ночи. Вальдхейм распевал отрывки из «Прекрасной Елены», Михай занялся одной полячкой, и всё шло очень приятно, когда он снова услышал эту песню. Он попросил прощенья, и поднялся на макушку холма, стоял там один, с лёгким сердцебиеньем и напряженно вслушиваясь, как если б всё зависело от того, удастся ли ему разгадать эту загадку.

Теперь он явственно слышал, что поют за стеной, разные, вероятно мужские, голоса, какую-то причитающую и ни на что не похожую песню, в которой ритмически возвращаются одни и те же различимые, но непонятные слова. Была в этой песне глубинная и сотрясающая боль, но и что-то нечеловеческое, дочеловеческое тоже, что-то напоминающее протяжную ночную жалобу зверей, какая-то оставшаяся ещё со времён деревьев, со времён пиний боль. Михай уселся под пинией и закрыл глаза. Нет, это вовсе не мужчины, те кто поют по ту сторону, а женщины, и он уже видел их перед собой, странную компанию, больше всего это напоминало Наконксипан, обитательниц чудесной страны сумасшедшего художника Гулачи, в ярких, дурманяще лиловых платьях, потом он подумал, что так, должно быть, оплакивали богов, Аттиса, Адониса… Тамаша, Тамаша, умершего неоплаканным в начале времен, и вот теперь он лежит, обряженный, по ту сторону стены, и на лице у него отсвет завтрашнего рассвета.

Когда он открыл глаза, над ним, опершись плечом о пинии, стояла какая-то женщина в классицистическом костюме, какими представляли себе греков у Гёте, и в маске. Михай учтиво выпрямился и спросил даму по-английски:

– Вы не знаете, кто эти дамы и господа, что поют по ту сторону?

– Как же, – отвечала дама. – Тут сирийский монастырь по соседству, это тамошние монахи поют псалмы каждый второй час. Жутко, не правда ли?

– Да, – сказал Михай.

Некоторое время они молчали. Наконец женщина заговорила:

– Я должна вам что-то передать. От лица одной вашей давней-предавней знакомой.

Михай вскочил на ноги.

– Ева Ульпиус?

– Да, Ева Ульпиус просит передать вам. Не ищите её, всё равно не найдёте. Поздно. Раньше надо было, говорит, в лондонском доме, когда она пряталась за портьерой. А вы тогда имя Тамаша выкрикнули, говорит она.

– Как мне поговорить с Евой Ульпиус?

– Никак.

И вновь, громче прежнего запричитала песня за стеной, как будто плакали навстречу рассвету, или по отходящей ночи, теперь уже голоса срывались, временами переходя в рваный вопль, истязая себя, убийственно. Женщина вздрогнула.

– Смотрите, купол Святого Петра, – сказала она.

Там, бело и очень холодно, купол плыл над городом, как сама необоримая вечность. Женщина торопливо спускалась с холма.

Михай ощутил безмерную усталость, как будто до сих пор обеими руками судорожно держал свою жизнь, и теперь готов отпустить, пускай бежит.

Потом вдруг встрепенулся и заспешил вслед за пропавшей уже из виду женщиной.

Внизу в большой неразберихе большинство гостей прощалось, а Вальдхейм читал вслух из «Симпосиона» и разъяснял. Михай носился туда-сюда среди столпотворенья, затем понёсся за ворота сада, вдруг незнакомка отыщется среди садящихся в автомобили.

Как раз вовремя. Дама села в изысканный старинного вида кабриолет, в котором уже сидела другая женщина, и экипаж тут же тронулся. Вторую женщину Михай сразу узнал. То была Ева.