Сколько дней как Михай в Риме, и до сих пор ничего, ничего с ним ещё не случилось. Никакой романтической листовки с неба, указующей, куда идти, как в тайне ожидал он после слов Эрвина. Только Рим случился с ним, если можно так сказать.

Перед Римом скукожились остальные итальянские города, все. В сравнении с ним малостью была Венеция, где он был с Эржи, официально, и малостью Сиена, где он был с Миллисент, случайно. Потому что в Риме он был один, и по указанию свыше, так он чувствовал. Он и прежде встречался уже с этим чувством, когда во время рассветной прогулки или странным ранним вечером лета всё исполнено редкостного и словам не подвластного смысла, но теперь это чувство не оставляло его ни на миг. И прежде улицы и дома будили в нем далекоидущие догадки, но никогда с такой силой, как улицы, дворцы, руины, сады Рима. Слоняться среди громадных стен Театра Марцелла, или дивиться как на Форуме, между античных колонн прорастают барочные церковки, или сверху, с какого-нибудь холма видеть звездный контур тюрьмы Реджина Коэли, или бродяжничать улочками гетто, или странными дворами пройти от Санта-Мария-сопра-Минерва до Пантеона, сквозь большущее, с мельничное колесо отверстие в куполе которого глядит вниз тёмно-синее небо летнего вечера – днями напролёт. И вечером усталым, смертельно усталым повалиться на кровать в невзрачной гостиничной комнатёнке с каменным полом, у железной дороги, в которой он с перепугу приткнулся в первый вечер, и которую с тех пор так и не собрался с силами сменить на другое жильё.

Из оцепененья его выбило письмо Тивадара, которое Элсли отправил вслед за ним из Фолиньо.

«Дорогой Миши! – писал Тивадар, – нас сильно обеспокоило известие о том, что ты был болен. С присущей тебе неточностью ты забыл написать, чем же ты, собственно, болел, хотя можешь себе представить, как нам хочется знать; восполни, будь добр, задним числом. Ты уже совершенно здоров? Мать очень тревожится. Не сочти за обиду, что я смог выслать деньги только сейчас, знаешь ведь, сколько трудностей с валютой. Надеюсь, задержка не причинила тебе неприятностей. Ты пишешь, чтобы я выслал побольше денег; ты несколько неточно выражаешься, «побольше денег» всегда относительно. Возможно, ты сочтешь высланную сумму недостаточной, она ведь едва превышает сумму, которой ты, как пишешь, задолжал. Но для нас и это большие деньги, если учесть сегодняшнее положение дел, о котором лучше и не говорить, и те крупные вложения, которые мы за последнее время сделали, и уйдут годы, пока они амортизируются. Но денег в любом случае должно хватить на то, чтобы ты рассчитался за комнату и вернулся домой. К счастью, твой железнодорожный билет включает и обратную дорогу. Стоит ли говорить, что иного выхода для тебя нет. Сам видишь, что при нынешних обстоятельствах предприятие не в силах и далее финансировать дорогостоящее пребывание заграницей – никак не обоснованное и уму непостижимое пребывание заграницей – одного из своих членов.

К тому же, сам понимаешь, вследствие известных обстоятельств супруга твоя также предъявила нам претензии, притом совершенно правомерные претензии, и удовлетворить эти претензии наш естественно первостепенный долг. Супруга твоя в настоящий момент находится в Париже, и пока довольствуется тем, что мы несём расходы по её пребыванию там; окончательный расчет будет сделан лишь по её возвращении домой. Стоит ли особо разъяснять, в какое чрезвычайно неприятное положение может поставить предприятие этот окончательный расчёт. Ты хорошо знаешь, что наличные, с которыми твоя супруга вошла в предприятие, мы целиком вложили в оборудование, налаживание пропаганды, и прочее развитие предприятия, так что обратить эту сумму в ликвидность было бы не просто затруднительно, а так сказать, в самой основе потрясло бы предприятие. Другой, полагаю, и это принял бы во внимание, прежде чем бросать жену по случаю свадебного путешествия. Не то чтобы сам по себе, независимо от каких бы то ни было хозяйственных доводов, твой поступок не был бы бредом и абсолютно ungentlemanlike, тем более в отношении столь безукоризненно корректной благородной особы, как твоя супруга.

Так вот обстоят дела. У отца душа не лежит писать тебе. Можешь себе представить, как взволновало и сломило его случившееся, и как обеспокоен он перспективой того, что рано или поздно ему придется рассчитаться с твоей женой. Он так сдал из-за всего этого, что мы решили отправить его отдохнуть, пусть хоть немного развеется, лучше всего, думаем, был бы Гаштейн, но он и слышать об этом не хочет, из-за лишних расходов в связи с отдыхом.

Так что, дорогой Миши, будь добр, по получении моего письма собери вещи, и поезжай домой, чем скорей, тем лучше.

Сердечный привет тебе от всех нас».

Тивадар несомненно писал это письмо с большим наслаждением, был счастлив, что он, признанный шалопай в семье, в кои-то веки может прочесть мораль сдержанному и серьёзному Михаю. Уже одно это, этот тон свысока от наименее симпатичного из старших братьев вывел Михая из себя. Хотя бы потому не мог он отнестись к возвращению домой иначе, чем к навязанной ему, страшной и мерзкой необходимости.

А ведь судя по всему, другого выхода и в самом деле не представлялось. Если отдать долг Миллисент, то денег, чтобы оставаться дальше в Риме не остаётся. Сильно беспокоило и то, что Тивадар писал об отце. Он знал, что Тивадар не преувеличивает, отец склонен к депрессии, и вся эта история, с её сложным сплетением материальных, публичных и эмоциональных неприятностей, очень даже годилась для того, чтобы выбить отца из душевного равновесия. Не будь всего остального, уже одно то, что любимый сын повёл себя так нелепо. В самом деле надо ехать домой, хоть это поправить, объяснить отцу, что он никак не мог иначе, и в интересах Эржи в том числе. Показать, что он не в бегах, и готов отвечать за свои поступки, как подобает джентльмену.

И дома взяться за работу. Сегодня работа всё: работа – награда начинающему юноше, за учёбу, и раскаяние работа, и наказанье тоже, для тех, кому что-то не удалось. Если он вернётся домой и будет работать как следует, то отец простит рано или поздно.

Но когда на ум пришли подробности «работы», письменный стол, люди, с которыми придётся вести переговоры, и главное, вещи, что заполнят время вне работы: бридж, Дунай, женщины высшего круга, то захотелось расплакаться.

Как говорит тень Ахиллеса? – задумался он. – «Лучше мне быть батраком в доме отца моего, чем властителем среди мёртвых…» А мне бы как раз наоборот: лучше батраком здесь, среди мёртвых, чем дома, в доме отца моего властителем. Уяснить бы только поточней, батраком это как…

Здесь, среди мёртвых… Он ведь уже бродил снаружи, за городской стеной, по маленькому протестантскому кладбищу позади пирамиды Цестия. Тут покоятся его коллеги, мертвецы с севера, те, кого занесло сюда неизъяснимыми ностальгиями, и кого здесь застигла смерть. Это красивое кладбище с его тенистыми деревьями вечно искушало северные души иллюзией, будто бы тлен здесь милее. Одну из своих римских элегий Гёте так и заканчивает, как напоминаньем: Cestius' Mal vorbei, leise zum Orcus hinab[14]. Шелли в одном прекрасном письме писал, что хотел бы покоиться здесь, и в самом деле покоится здесь, по крайней мере сердце его, а над ним надпись: Cor cordium[15].

Михай уже собрался было уходить, когда в углу кладбища заметил странную, обособленную группу могил. Он подошел и прочел надписи на простых надгробьях в стиле ампир. Одно, по-английски, сообщало лишь, что «здесь покоится тот, кто написал своё имя на воде». Текст на второй могиле, длинней, о том что здесь покоится Северн, живописец, лучший друг, на смертном одре опекавший Джона Китса, великого английского поэта, не позволившего, чтобы имя его было начертано на соседнем надгробии, под которым он покоится.

Глаза Михая наполнились слезами. Вот где покоится Китс, величайший поэт всех времён… как ни нелепа такая растроганность, тела ведь давным-давно уже нет здесь, а душу верней любой могильной ямы хранят стихи. Какой однако милый английский компромисс и невинное лицемерие, и последнюю волю соблюли, и однозначно оповещают, что покоится тут под камнем не кто иной как Китс.

Когда он поднял глаза, рядом стояли странные люди. Женщина дивной красоты, несомненно англичанка, разодетая nurse, и двое прелестных английских детей, мальчик и девочка. Просто стояли, смущенно глядя на могилу, друг на друга и на Михая, недвижно. Михай не уходил и ждал, что они что-нибудь скажут, но они ничего не сказали. Чуть позже прибыл элегантный господин с лицом без выраженья, точь-в-точь как у остальных. Он очень походил на даму, наверно, они с ней были близнецами, или по крайней мере братом и сестрой. Остановился у могилы, и дама указала ему на надпись. Англичанин кивнул, очень серьёзно и смущённо глядя на могилу, семью и Михая, попеременно, и тоже не проронил ни слова. Михай чуть отошёл, полагая, что может, это он их стесняет, но те продолжали стоять, время от времени кивая и смущённо глядя друг на друга; лица у обоих детей были такие же смущённые и без выраженья красивые, как и у взрослых.

Теперь, когда Михай обернулся и с нескрываемым уже изумлением уставился на них, ему вдруг почудилось, будто это и не люди вовсе, а призрачные куклы, растерявшиеся у могилы поэта автоматы, необъяснимые существа – может, они и не поражали бы так, не будь они так прекрасны, но это была нечеловеческая красота, такая как у реклам, и Михая охватила неизъяснимая жуть.

Затем английское семейство медленно и кивая удалилось, и Михай пришёл в себя. И пробегая трезвым сознанием прошедшие минуты, испугался уже не на шутку.

– Да что же это со мной? Что за позорная, как в самые мрачные отроческие времена, истерика опять? Ничего в этих людях особенного, кроме того что это застенчивые и неимоверно глупые англичане, которые столкнулись с фактом могилы Китса перед собою, и не знали, как им быть дальше, может они не знали, кто такой Китс, а может знали, но не знали, как воспитанному англичанину вести себя у могилы Китса, и стеснялись из-за этого друг перед другом и передо мной. И впрямь более будничной, ни о чем не говорящей сцены и не вообразишь, а мне вся жуть мировая неизреченная на душу. Да; жуть не в ночи и не в страхах сильнее всего, а когда она средь бела дня уставилась на тебя из чего-нибудь повседневного, из витрины, из чужого лица, из-за веток дерева…

Сунул руки в карманы и заторопился обратно.

Решено, на следующий день он выезжает домой. В тот же день нельзя было, письмо Тивадара пришло около полудня, и надо было дождаться утра следующего дня, чтобы обменять чек, что прислал Тивадар, и выслать Миллисент деньги, которые он должен ей. То был его последний вечер в Риме; он слонялся среди улиц ещё самозабвенней, чем прежде, и всё-всё казалось ему ещё значительней.

Он прощался с Римом. Каких-то особенно полюбившихся домов у него не было, но никогда ещё в жизни город не поражал его так как Рим, весь, целиком. Он бесцельно, в отчаяньи слонялся, с тем чувством, что город прячет ещё тысячу и тысячу чудесных подробностей, которых он теперь уже никогда не увидит, и опять ему казалось, что важное не здесь, где он бродит, а совсем в других местах; и тайного знака он так и не получил, и дорога его ровно никуда не вела, и теперь уже ностальгия будет мучить его вечно, вечно неутолённая, покуда и сам он не уйдёт, Cestius' Mal vorbei, leise zum Orcus hinab…

Темнело, Михай брёл с опущенной головой, теперь уже едва глядя на улицы, пока в каком-то тёмном переулке не споткнулся о кого-то, кто произнёс: Sorry. На звук английской речи Михай вскинул голову, и увидел того самого молодого англичанина, что так поразил его у могилы Китса. Наверно, что-то такое было в лице Михая, когда он взглянул на англичанина, ибо тот приподнял шляпу, буркнул что-то, и удалился. Обернувшись, Михай уставился ему вслед.

Но лишь на мгновенье-другое, после чего решительным шагом двинулся следом, не озабочиваясь, зачем он это. В детстве у него, под влиянием детективных романов, было такое любимое развлеченье: внезапно пуститься за какими-нибудь незнакомыми людьми и идти следом, тщательно следя, чтоб те не заметили его, иногда часами. И тогда тоже не за кем попало. Незнакомец должен был быть исполнен некоего значения, каким-то кабалистическим манером исполнен значения, как вот этот англичанин; не зря же он встретился ему дважды в один день, да ещё в такой исполненный значения день, в этом большом городе, притом что оба раза встреча так неизъяснимо поразила его. За этим кроется что-то, что необходимо выяснить.

С волненьем детектива он следовал за англичанином узкими улочками и вышел на Корсо Умберто. Мальчишечья ловкость осталась прежней, он и сейчас сумел проследовать за ним незаметно, как тень. Некоторое время англичанин ходил по Корсо взад-вперёд, потом присел на террасе одного из кафе. Сел и Михай, и пил вермут, взволнованно глядя на англичанина. Знал, что что-то должно произойти. Похоже, и англичанин не был так спокоен и без выраженья, как у могилы Китса. Как будто под его правильными чертами и пугающе чистой кожей всё-таки пульсировала какая-то жизнь. Конечно волненья на его безупречно английской поверхности было не больше, чем когда птица задевает озеро крылом, но всё-таки он волновался. Михай знал, что англичанин кого-то ждёт, и беспокойство ожидания передается ему, и возрастает в нём, как голос в мегафоне.

Англичанин начал поглядывать на часы, и Михаю уже еле удавалось усидеть на месте, становилось не по себе, он заказал ещё вермута, потом мараскино, чего теперь экономить, завтра он всё равно уезжает домой.

Наконец, у кафе притормозил элегантный автомобиль, дверца распахнулась, и наружу выглянула женщина. В то же мгновенье англичанин подскочил – и вот он уже в автомобиле, плавно и бесшумно отъезжающем.

Одно мгновенье, женщина лишь мелькнула в проеме, но Михай узнал в ней, скорей интуицией, чем глазами, Еву Ульпиус. Михай тоже вскочил, и как ему виделось, взгляд Евы на мгновенье скользнул по нему, и будто бы даже какая-то очень тонкая улыбка возникла на лице Евы, но всё это длилось лишь мгновенье, и Ева исчезла в автомобиле и в сумерках.

Михай расплатился и шатаясь вышел из кафе. Знаки не обманули его, в Рим надо было ехать потому, что здесь Ева. Теперь он уже знал, вот что было гаванью его ностальгии: Ева, Ева…

Знал он, и что не едет домой. Даже если придётся мешки таскать и ждать полсотни лет, всё равно. Теперь, когда наконец есть на свете место, где есть зачем быть, место, у которого есть смысл. Этот смысл он днями чувствовал, неосознанно, в улицах, домах, развалинах и церквях Рима, повсюду. Про этот смысл нельзя было сказать, что «он наполнял его счастливым ожиданьем», да и не вяжется счастье с Римом и его тысячелетиями, и не того ждал он от будущего, что будит обыкновенно счастливое ожиданье. Ждал судьбы, разумного, вровень Риму рока.

Не медля он написал Тивадару, что здоровье пока не позволяет ему долгой дороги. Деньги он Миллисент не отправит. У Миллисент их хватает, это для нее не имеет значения; ждала до сих пор, пусть подождёт ещё немного. Отсрочка на совести Тивадара, мог бы и больше прислать.

Вечером, один, весь нервозное ожидание и эляция, он напился, и когда проснулся среди ночи от сильного сердцебиения, то вновь его пробрало чувство гибельности, первейший спутник его юношеской любви к Еве. Он прекрасно, куда ясней теперь, чем накануне знал, что надо бы ехать домой, и причин тому тысяча и одна; и что оставаясь всё-таки в Риме из-за Евы – и до чего же неопределённо, увидит ли он Еву когда-нибудь – он рискует очень многим, и возможно, непоправимо виноват перед семьёй и собственным статусом, и что ему предстоят дни кромешной неопределённости. Но ему бы и в голову не пришло ни на миг, что возможно поступить иначе. Всё это было частью игры: и риск, и чувство гибельности. Не завтра и не послезавтра, но когда-нибудь они встретятся, а пока он жив, снова жив, не то что все эти последние годы. Incipit vita nova.