Наконец, наш спарринг закончился.

Руки у меня дрожали, рубаха прилипла к спине, дыхание было тяжёлым. Досталось не только мне. На мече красовались глубокие зарубки. И это от соприкосновения с деревянной жердиной!

Ника с забора сочувственно пискнула: мол, так и знала, хозяина бить палкой будут.

Спарринговаться с Николаем оказалось труднее, чем с Павлом.

Об этом же свидетельствовало и количество полученных очков прогресса.

Вы получили урок от опытного человека.

Прогресс Холодное оружие: +17,44.

Прогресс Воздушный клинок: +8,12.

— Меч ведь в зазубринах, а тебе хоть бы что, — удивлённо покачал я головой.

— Ну, не хоть бы что, — Николай разжал ладонь и поморщился, растирая пальцы. Я увидел тонкую царапину на ладони. — Видишь? Это твоя атака через камень прошла.

— Прости, не хотел тебя ранить, — нахмурился я.

— Пустяк. У тебя хорошая техника, Макс. Я такую плотную кромку не у каждого практика видал, а ты ведь вообще на нулевом ранге. — Он присел на чурбак, отдуваясь. — Жалко, что мастер Гром не дожил. Вот кто бы тебе мастер-класс показал по стихии воздуха. Хороший был бы преподаватель, он на своём веку немало воздушников до ума довёл. К нему раньше со всего баронства учиться ходили. Но ничего, было бы желание да терпение. Мы и так твою технику до ума доведём.

Он отбросил палку, поднял с земли серый камень, размером с гусиное яйцо и вложил мне в ладонь.

— Попробуй почувствовать стихия камня, — сказал он, и голос его изменился. Ушла ворчливая назидательность, Николай говорил глубоко и вдумчиво. — Камень не любит суеты, он не гибкий, это вовсе не про силу и не про напор.

Я сжал протянутый камень и закрыл глаза.

— Твой воздух он струится, проникает всюду, а камень, он стоит будто крепость, — голос Николая гипнотизировал, и я всерьёз стал ощущать нечто. — Камень непоколебимый и тяжёлый. Всё вокруг летит, куда-то стремится, рушится, а камень стоит и не движется, сопротивляется всем стихиям. Для начала ощути крепость в себе самом — мышцы, кости под ними, они ведь у тебя уже есть, готовый камень, только живой. Ощути землю под стопами почувствуй, как она тебя держит. И ведь всю жизнь держала и не уронила ни разу. А теперь сожми камень покрепче, сфокусируйся на нём. И представь, что ты такой же крепкий. Такой же несокрушимый. Не притворяйся, а представь по-настоящему.

Сначала не выходило ничего. Камень был просто камнем: шершавый, прохладный, с одного бока нагретый моей ладонью. Я честно пытался ощутить в себе крепость, но ощущал в основном гудящие после спарринга плечи и мозоль на пальце. Мысли разбегались. Крепость, крепость…

И тут камень в ладони отозвался.

Я вдруг почувствовал его изнутри: медленный, плотный, невероятно спокойный. В нём не было ни ручейков, ни щекотки, ни игры, как в Никиной энергии. Его сила стояла, как стоит гора. И моя собственная энергия, та жалкая горстка, что во мне была, потянулась к этому спокойствию и начала меняться, подобно хамелеону. Если энергия ветра была стремительной, слегка голубоватой и лёгкой, то энергия камня была тёмно-серой и давила своей тяжестью на энергоканалы.

— Она почти не движется, — хмуро произнёс я.

— Так и не двигай, — подсказал Николай. — Камень он ведь лежит. Зачем его двигать. Стань камнем сам.

Кажется, я понял… Я ощутил, как энергия густеет, выстраивается, кристаллизуется: был струящийся поток ветра, и вдруг на его месте оказался монолитный кусок гранита. И камень был совершенно не гибким: попробуй я сейчас согнуть его и пустить как воздух по кромке меча, скорее клинок бы треснул. Камень не сгибался и не обволакивал, он просто был. Давил и вростал, становясь одним целым. А если попытаться его согнуть, он просто раскрошится и сломается… Но для начала попробуй раскрошить.

И в следующий миг, я понял, что имел в виду Николай. Не пытаться двигать камнем, а стать камнем. Сделать энергоканалы каменными, и превращать в камень всё до чего дотянется моя энергия.

По ладони, от камня к запястью, пополз холодок. Я открыл глаза.

Кожа на ладони посерела. Прямо на глазах она покрывалась тонкой матовой коркой, той самой, что я видел на палке Николая. Минеральный налёт был чуть шершавый, с крошечными блёстками, как на изломе гранита. Тонкая корка доползла до запястья и остановилась, будто спрашивая дальше?

А мне и без того было не по себе. Я чувствовал, как и без того небольшое количество энергии во мне, скоро иссякнет.

— Твою ж… — сказал Николай.

Я поднял глаза. Хозяин таверны стоял и с удивлением смотрел на мою руку.

— Вот это да! — Протянул он. — получается, ты и с камнем можешь?

— Ну… — я пошевелил пальцами. Получалось, но с явным сопротивлением. Корка захрустела, посыпалась серой пыльцой, и ладонь снова обрела привычный вид. — Выходит, могу. Примерно так же, как воздух. Тоже тяжело идёт.

— В смысле, тяжело? — Николай, кажется, даже задохнулся. — Ты… да ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Я, чтобы коркой ладонь покрыть, месяц тренировался! Каждый вечер, до темноты в глазах! У меня наставник был, сродство к камню с рождения, и то, две недели понадобилось! А ты постоял, глаза закрыл, посопел и на тебе, корка! С первого раза! Ишь… Само собой! — Он прошёлся туда-сюда, взъерошил бороду, из которой вылетело облачко муки, и остановился напротив. — Что-то с тобой, Макс, не так.

— Мне это примерно раз в день говорят, — вздохнул я. — Если бы еще и платили, давно бы богатеем стал.

С забора одобрительно пискнула Ника. Судя по волне самодовольства, что докатилась по связи, панда не сомневалась, чья это заслуга. Ну да, ну да. Вся в трудах.

— Так чего удивляться? Он уже освоил одну стихию, и разобрался что к чему и как с энергией управляться. Это же самое главное. Понятное дело, что вторая проще далась, — раздался голос Анатолия, от угла таверны.

— А ты под локоть не говори. Не мешай парня хвалить, — проворчал Николай.

Анатолий лишь хмыкнул.

— Там на кухне, всё же нужна небольшая помощь. Макс, как закончите, загляни, а то боюсь, что испортим что-то.

Анатолий скрылся.

— Ладно, — Николай с усилием вернул себе самообладание. — Раз пошла такая пляска, держи следующий урок. Каменная корка, это защита и укрепление. Но не сидеть же всю жизнь в обороне. Давай попробуем наоборот. — Он подобрал ещё один камень, подбросил на ладони. — Швырни его. Только не просто швырни, а направь. Вложи в него свою энергию и веди её до места, которое наметишь. Камень с направленной силой летит вдвое дальше и бьёт втрое злее, его и щит не всякий сдержит. Вон, в столб у сарая метни.

Я взял камень, примерился. Попытался нащупать в себе то самое, каменное, спокойное. Даже нащупал, кажется… И запустил им в столб, честно стараясь «вести» энергию следом.

Снаряд полетел, как обычный камень. По дуге, с лёгким недолётом, тюкнулся в землю у столба и откатился. Никакой злости в нём не было и близко. Энергия, которую я пытался в него вложить, осталась в ладони: она была моя, но лететь вместе с камнем отказалась наотрез.

— Не вышло, — констатировал я.

— И не должно было с первого раза, — отмахнулся Николай. — Тут фокус в том, чтобы силу отпустить, а связь оставить. Это не за один вечер приходит. Но ты хоть понял, о чём речь?

Я прислушался к ощущению в ладони. К тому, как энергия рванулась было за камнем, но осталась.

— Кажется понял, — сказал я. Но тренироваться нужно.

— Вместе будем, — Николай хлопнул меня по плечу, и на этот раз я устоял не пошатнувшись, может, каменная наука уже пошла впрок. — Мне и самому интересно. Может, и я у тебя чему-то научусь, вон как ты кромку воздушную плетёшь, я так не умею. — Он помолчал, разглядывая меня со странным выражением, в котором смешались гордость и лёгкая оторопь. — А вообще, знаешь, что я думаю? Может, у тебя в принципе к стихиям талант. Не к одной, а ко всем разом. Я слышал о таких практиках. Редкое явление. Им, правда, несладко приходится: больших высот в каждой стихии такому мастеру не достичь, распыляется сила. Зато все стихии на уровне крепкого середнячка… — Николай прищурился. — А это, я тебе скажу, ещё неизвестно, что лучше. Мастер одной стихии силён, пока бой идёт по его правилам. А середнячок во всех местах найдёт, чем удивить. Он к любому бою ключик подберёт. Воздух не взял, так камень возьмёт. Камень не помог, значит, ещё что-нибудь найдётся.

Он поднял с земли свою палку, с которой уже осыпалась каменная плёнка, и положил её к остальным жердинам.

Интересно, а если бы тогда, когда я разбил кулаком дубину Генки, рука была покрыта не воздушной плёнкой, а каменной коркой, я бы почувствовал хоть что-то?

— Пойдём, поглядим, что там стряслось, а потом снова за тренировки, — произнёс Николай и зашагал к таверне. Вид у него был боевой, видимо готовился снова сразиться с тестом.

Интерлюдия 2. Предводитель гусей

Произошедшее в лесу Мариса запомнила кусками.

Вот она вместе с Волохом шагала по тропе, вот они слышали, как тётка Марфа воет и зовёт на помощь, вот они уже бегут на крики. У Марисы даже капли сомнений не было, не говоря уж о страхе.

Марфа стояла, прижавшись спиной к берёзе, а двое чужих воинов обступили её, почти вплотную, и говорят ей что-то. Один даже руку на меч положил и угрожает ей.

У Марисы внутри тут же вспыхнул гнев. Она узнала этих воинов. Неужто они опять! Еще и тётку Марфу! Да я их!

Мариса нутром почуяла своих гусей, с которыми играла с детства.

Вот первый гусь, по кличке Щипач, поднялся и распушил перья. Будто чуя гнев Марисы, он с разгону врезался в ближайшего воина, и тот шарахнулся с воплем, не понимая, что за белая напасть на него обрушилась.

Остальная стая с гоготом, от которого закладывает уши, взяли воинов в клещи и те разом оказались в осаде.

Гуси стали наскакивать и шипеть, щипать за икры и всё что попадалось под клювы. Самый смелый, по кличке Смельчак, со спины набросился на воина что вынул меч, и принялся бить его крыльями. Воин едва меч не выронил от неожиданности.

— Да что за!.. — второй пнул воздух, промахнувшись по увёртливой Тучке. — Пшли! Пшли прочь, твари!

Его манёвр вызвал взрыв гусиного гомона.

— Убива-а-ают! — надрывалась Марфа, дополняя композицию. — Спаси-и-ите! Ещё и гуси эти гадкие!..

Но гуси глупую женщину и спасли.

— Неблагодарная, — прошипела Мариса и направила стаю с другой стороны.

Гуси делали главное: они раздёргивали внимание воинов. Те вертелись, отмахивались, глядели себе под ноги, и потому пропустили момент, когда по тропе к ним вплотную подошёл третий участник сцены.

Первый воин заметил Волоха последним, когда тот был уже в трёх шагах. Воин успел удивиться, рванул меч и даже замахнулся, но тут Смельчак, зашедший с тыла, со всей гусиной души ущипнул его за ляжку. Замах сбился, клинок вильнул. А дальше Волох перехватил руку с мечом, и коротко двинул воину в челюсть, тут же вырубив его одним ударом. Глаза у воина съехались к переносице, ноги сложились, и он мешком осел в траву.

Второй, оказался не робкого десятка. Пока Волох разбирался с первым, он стряхнул с себя гусей и зашёл сзади, заводя меч для удара в спину.

— Осторожно, сзади! — закричала Мариса.

Волох ушёл в сторону раньше, чем клинок начал движение. А гуси… Гуси единым клином бросились на помощь. Вся стая, разом, будто по команде, забыла про первого воина, которого необходимо было вдоволь пощипать, пока валялся, и кинулась на второго. Восемь белых тел, шипя, повисли на нём со всех сторон.

— Левее! Он сейчас ударит! — снова закричала Мариса, увидев, как воин перехватывает меч.

И стая послушалась. Гуси прыснули влево, из-под самого лезвия, и клинок свистнул по пустому месту. Волох качнулся навстречу, ударил, но его противник оказался опытным и ушёл перекатом, вскочил и сам рубанул наотмашь, да так, что сталь прошла у Волоха перед самой грудью.

— Гусики, щипайте его! — Мариса завопила командирским голосом. — Руку! Руку с мечом щипайте!

И гуси тут же набросились. Причём действовали с умом. Под лезвие они не лезли, а били именно по правой руке: клювами в запястье, в локоть, по плечам и голове. Заходили со спины, чтобы не попасть под атаку. Щипач повис на рукаве, Тучка сжала клювом пальцы, и меч в этой белой мельтешащей каше стал бесполезен. Воин взвыл, затряс рукой, пытаясь сбросить птиц…

На чём его участие в событиях и закончилось. Волох шагнул в упор, и его второй удар в челюсть за это утро вышел ничуть не хуже первого.

Битва утихла. Если не считать гусей, которые, распалившись, ещё пару раз ущипнули лежачих. Исключительно для порядка и по законам гусиного военного времени.

— Ох, горе-то какое! — Марфа отлепилась от берёзы, прижимая ладони к щекам. Выть она перестала, но голос ещё дрожал и норовил сорваться обратно. — Это ж что делается, люди добрые! Уже от деревни отойти нельзя, разбойники средь бела дня нападают!

— Это не разбойники, — хмуро сказал Волох, носком сапога переворачивая одного из воинов лицом вверх. На чужих воинах была справная одёжа, добрые сапоги и одинаковые бляхи на поясах.

Мариса подошла ближе, взглянула на лежащих, она их сразу узнала. Этих двоих она видела вчера, они тащили её к Петровой таверне.

— Это те баронские! Это они меня искали!

— Тебя? — Марфа захлопала глазами. — А при чём тут ты? Они меня от барона хотели отвадить.

— В деревню их оттащим, — Волох присел, деловито охлопал воинов, вытащил у обоих ножи из-за голенищ и зашвырнул в кусты. — Пусть кто поважнее разбирается, кого они искали и зачем. — Он хмыкнул и оглядел женщин: — У вас верёвка есть? Или лента какая, покрепче?

— У меня вот, — заявила Марфа и повернулась спиной.

В её толстую медную косу, были вплетены ленты: алая, синяя и белая, крепкие, каждая в палец шириной.

— Только я на свидание принаряжалась, — добавила она со вздохом.

— Если эти очнутся, не будет свидания, — сообщил Волох.

— Эх… — выдохнула деревенская красавица.

И Марфа, страдальчески закатив глаза, распустила косу. Ленты перекочевали к Волоху, и тот принялся умело вязать воинам руки за спиной, особыми хитрыми узлами, затягивая так, что воины мычали сквозь беспамятство.

Мариса тем временем собирала свою стаю. Гуси возбуждённо гоготали, толкались и явно требовали продолжения банкета. Смельчак так и норовил вернуться и добавить лежачим.

— Всё, всё, — Мариса гладила белые спины. — Молодцы. Все молодцы. Дома зерна дам две порции, всем дам…

Гуси радостно загоготали.

— А ты, выходит, одарённая, — сказал Волох.

Он затянул последний узел и внимательно посмотрел на неё.

— Это как? — не поняла Мариса.

— А так. Ты же гусями управляешь. — Волох поднялся, отряхнул колени. — Я в драке всякое видал, но, чтобы птица по команде из-под меча уходила, не видал ни разу. Ты им кричала, куда щипать и когда отойти. И они делали. Так не всякие обученные боевые псы могут.

— Так они… — Мариса растерянно оглядела свою стаю. — Так они всегда меня слушались. Сызмальства. Я думала, это все гуси такие.

— Все гуси такие — для своих, — Волох покачал головой. — Гуси вообще умные, поумнее многих. И территорию свою держат, и страха в них нет совсем: гусь на медведя пойдёт если придётся и не задумается. Но чужому человеку они не подчиняются. Есть такое, но, чтобы они речь понимали, и исполняли твою волю, это уже не птичья особенность, это ты ими управляла, на уровне внутренней связи.

— Гусики хорошие, — Мариса почесала Смельчака под клювом, и грозный вожак зажмурился от удовольствия. — Они мои друзья. И они лучше, чем Ефим со Стёпкой. Они бы меня не бросили, да Тучка?

Гусыня тут же загоготала.

Последнее у Марисы вырвалось само, обида на Ефима еще была сильна. Волох сделал вид, что не заметил.

— Ну ты прямо мать гусей, — сказал он со смехом.

— Скорее предводитель, — Мариса вздёрнула подбородок, и сквозь зарёванное, осунувшееся за эти дни лицо вдруг проглянула прежняя Мариса, дерзкая и взбалмошная. — Это моя стая.

— Значит, и правда ты это сделала, — Волох усмехнулся краем рта. — Одарённый приручитель. Хороший навык, редкий. Иные воины многое отдали бы за такое воинство на своей стороне, — он оглядел стаю, что-то прикидывая. — И понятно теперь, почему именно гуси. Обычное зверьё покой любит. Кошки там, козы, лошади. Такие от тебя, поди, шарахаются: ты же громкая, вспыльчивая, у тебя всё через край. Звери это чувствуют и сторонятся. А гуси — наоборот. Они сами такие же: шумные, наглые, боевитые, чуть что, сразу в драку. Родственные души выходит.

— Это да. Мы такие! — рассмеялась Мариса, и чмокнула еще одну гусыню в клюв, — да Пуша? Га-га…

Девчонка рассмеялась — впервые за все эти страшные дни, легко и звонко, напрочь забыв про своё горе. И гуси, будто почуяв перемену в предводителе, загоготали следом, хлопая крыльями, и на тропе на минуту стало шумно и почти празднично.

— Ой, а я ведь теперь понимаю! — Марису осенило, глаза её округлились. — Как-то раз Глафира про меня плохое сказала, да еще и при всех, у колодца. Так мои гусики это не одобрили: за ней потом целый месяц бегали! Она за ворота, и они тут как тут. Вся деревня смеялась, а Глафира на них коромыслом замахивалась…

— Ах вот оно что-о! — Марфа, заплетавшая обратно поредевшую косу, всплеснула руками. — Так это твои разбойники моей куме юбку порвали⁈ Ах ты ж проныра рыжая! Да я тебе сейчас уши надеру!

Восемь гусиных шей развернулись к ней одновременно. Восемь клювов раскрылись, и по тропе прокатилось предупреждающее шипение. Мол, только дёрнись. У Марфы разом пропало всякое желание драть кому-либо уши.

— Да пошутила я, пошутила, — торопливо сказала она, пятясь. — Больно надо. Уши как уши…

— А я думала, это совпадение, — задумчиво продолжала Мариса, успокаивая стаю взмахом руки, и стая успокоилась. — Ну, или что они просто меня защищают, по-гусиному… А Ефим как-то за косички меня дёргал, давно ещё. Так гуси ему потом зад так нащипали, он неделю сесть не мог! Всё стоя делал, даже ел! — Она мстительно сощурилась. — Так ему и надо. Будет знать, как меня бросать. Я теперь своих гусиков снова на него пошлю. Каждый день посылать буду! Они ему проходу не дадут, ни к колодцу, ни к…

— Погоди, — сказал Волох. — Ошибки каждый может совершать. Главное, как к этим ошибкам относиться. Если человек тебе дорог, то надо учиться прощать. Ценится ведь сам человек, а не его ошибки. Умный человек ошибку не повторит, дурного в нём от неё не прибавится. А вот если каждую ошибку ему до смерти поминать да гусей на него посылать, то и человека потеряешь, и сама злая станешь. — Он помолчал. — Надо вместе учиться эти ошибки преодолевать. И беды преодолевать тоже вместе. И вот на эти беды злость и спускать, а на своих не надо. Вы с твоим Ефимом вон какое пережили, оба, сама рассказывала. У вас теперь общего столько, сколько у иных за всю жизнь не наберётся. Такое не выбрасывают.

Мариса смотрела на него во все глаза. Она не знала про этого человека ничего: ни кто он, ни откуда, ни почему он оказалася у Елены и сторонится деревни.

Так о прощении говорят те, кто понимает цену прощению и искуплению.

— Я подумаю, — тихо сказала она.

— Подумай, — согласился Волох.

И тут из-за орешника, с дальнего конца поляны, донеслось беспечное мурлыканье. Кто-то шёл по лесу и напевал.

На тропу, раздвинув ветки, вышел Ратибор. Бард выглядел неприлично довольным: рубаха расхристана, за ухом травинка, во взгляде разлита мечтательная нега, а походка была такая, будто под ногами у него не тропа, а облако.

— А я слышу, шум тут какой-то, гогот, — сообщил он, щурясь на солнце. — Дай, думаю, гляну, что за веселье без меня…

Тут его взгляд упал на Волоха. Потом на двух связанных воинов у его ног. Мечтательная нега испарилась мгновенно, бард подобрался.

— Вот он! — грянула Марфа. — Мой рыцарь! Мой благородный барон!

Бард вздрогнул и заозирался, отыскивая барона.

— А мне тут, представляешь, запрещали с тобой встречаться! — Марфа наступала на него, сияя. — Злодеи подосланные! Забудь, говорят, про него! Благо добрые люди злодеев отогнали, — она царственно повела рукой в сторону Волоха, гусей и связанных тел, будто хозяйка, представляющая гостям свою челядь.

— Ну привет, Марфушка моя родная, — Ратибор, сориентировавшись, раскинул руки и заулыбался. — Свет очей моих! А я как раз про тебя песню…

— Ратиборушка! — Марфа бросилась к нему и повисла на шее так, что бард охнул. — Свет ты мой ясный! На меня напали! Сказали, забыть тебя и к тебе не ходить! Но ты не бойся: я тебя никогда не брошу. Никогда-никогда! Я всегда с тобой теперь буду! — затем немелодично пропела. — Будем мы теперь с тобой вместе всегда!

— Всегда? — эхом повторил Ратибор, и улыбка его сделалась чуть менее широкой.

— Я уже всё-всё придумала! — Марфа отстранилась, держа его за плечи и глядя в глаза с пугающей нежностью. — И как детей назовём, придумала! И платье свадебное шить начала, ещё с ночи!

Бард подобрался.

— П-правда?.. — осторожно спросил он. — Уже и платье шьёшь?

— Ну конечно! Свадебное! С лентами! — Марфа спохватилась и потрогала растрёпанную косу. — Ленты вот только злодеям пошли… Ну ничего, новые сделаю, лучше прежних. Я как раз хотела тебе рассказать: платье дошью — и пойдём к старосте, договариваться, чтоб обручил нас честь по чести!

Ратибор сглотнул.

— Как ты… серьёзно ко всему подходишь, — выдавил он. — Основательно. А… а как ты, говоришь, собралась детей называть?

Спрашивать этого не следовало.

— Первенца, Ратибором, в честь тебя! Будет Ратибор Ратиборович! — Марфа принялась загибать пальцы. — Второго — Добрыней, в честь деда моего. Третьего — Соловушкой, в честь голоса твоего. А если девочка, то Зорькой, как в песне твоей, что ты мне ночью пел. Потом ещё Марфушка будет, маленькая. А шестого.

— Шестого… — ослабевшим голосом повторил бард.

— … а шестого пусть уже твоя родня называет, я не жадная! — великодушно заключила Марфа и снова стиснула его в объятиях. — Всё, милый мой! Теперь уж никуда не денешься!

— Ой как… как хорошо-то, Марфушка. Как складно у тебя выходит…— проговорил Ратибор дрожащим голосом, глядя поверх её плеча в лес. С особой тоской, как смотрит волк, оказавшийся в неволе. — Приятно знать… что я теперь за каменной стеной.

— И не сомневайся! — Марфа прижала его крепче, и в голосе её лязгнуло что-то такое, отчего даже гуси уважительно примолкли. — Никто нас теперь не разлучит. Я их всех! Да в бараний рог!

Волох, всё это время невозмутимо проверявший узлы на пленных, выпрямился. Взвалил целого на плечо, как мешок с мукой, второго ухватил за шиворот.

— Приятно оставаться, — сказал он в пространство между влюблёнными и поволок свою добычу к деревне.

Мариса, давясь смехом, поспешила следом. Стая, победно гогоча, замкнула шествие.

Последним, что она услышала с поляны, был голос Марфы, воркующий что-то про фасон рукавов, и односложные ответы барда, звучавшие всё тише и тише. А еще голос барда, который почему-то звучал как крик о помощи.