Я подняла глаза.

Мой лучший день из детства? Он был за пару месяцев до четырнадцатилетия.

Август, деревня и я, по уши влюбленная в Павлика Самсонова.

Он уже высоченный, носится на велике по дорогам, на глазах кепка, под кепкой — копна чёрных кудрей. Лиля в тот год больше времени проводила с подругами, но они регулярно вместе приходили на дискотеки в клуб и на реку. Так сложно было поймать его одного, без сестры и деревенских друзей. А мне очень хотелось побыть с ним наедине, и в то же время это очень пугало. Я часами смотрела за ним через окна: как он ест, как он читает, как по вечерам садится в углу, чтобы смотреть телевизор, и пропадает из видимости, и как он одевается, чтобы выйти на улицу. Иногда я присаживалась на подоконник в нашем доме, чтобы и он увидел меня, делала вид, что читаю или рисую. Он никогда не смотрел. Паша на улицу — я тоже на улицу через двор, хватала первое попадавшееся под руку: мяч, велосипед, сачок, корзинку для грибов — лишь бы сделать вид, что всё случайно совпало. Я сходила по нему с ума.

Шестнадцатого августа мы все ходили на речку: ловили рыбу, разводили костёр, жарили хлеб и сало, пели песни. Нас было человек двенадцать, и, возможно, я — самая младшая. Хотя нет, были еще дети Петровых — Оля и Рома, а Ромке было лет шесть, не больше, но при семнадцатилетней сестре это уже не шло в расчет. В общем, около девяти я поняла, что мне пора домой, если я не хочу пропустить завтрашние танцы в клубе. Попрощалась со всеми и пошла через поле. Время у меня еще оставалось, но лучше прийти пораньше. Митя тогда много катался на мотоцикле и за мной уже не присматривал, они с друзьями из Духового общались отдельной компанией, чаще всего ковыряясь в своих мотиках, доводя их до совершенства.

Мне очень хотелось посидеть ещё с ребятами, в одной компании с Пашей. Я весь вечер наблюдала за ним: как он улыбался, как громко смеялся, как восторженно кричал, когда вытащил огромного окуня. До сих пор помню его счастливое лицо в тот вечер на берегу. И он смотрел на меня. И помогал насаживать червей на крючок. И делился жареным салом. Но в августе солнце садилось рано, а бродить в одиночестве и темноте в полях мне не нравилось, поэтому домой я почти бежала.

Касаясь руками высокой травы, я слегка напевала себе под нос, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, что кто-то может подстеречь меня одну в чёрную ночь, когда услышала позади:

— Сова! Громыч!

Я обернулась и увидела, что за мной идёт Паша. Он походил на цаплю, вышагивающую на длинных ногах среди болотной осоки. Сердце тревожно стучало: это было чистое счастье — оказаться с ним наедине в такое время.

— Подожди, я тоже домой, — добавил он, когда мы были почти рядом и необходимость кричать пропала.

Мы поравнялись и из-за узкой тропы пошли очень близко друг к другу.

— Куда ты так резко побежала? Только что была и вдруг унеслась. Хоть бы сказала, что уходишь.

Я была в восторге от того количества слов, которые он адресовал мне, еще и упрекая, что я ушла без него. Как будто заботился. Как будто замечал меня в толпе. Как будто я для него тоже что-то значила. Я улыбнулась и опустила глаза.

— Обещала бабушке прийти до десяти, иначе завтра, она сказала, не отпустит меня на дискач.

— О, как! — Паша глянул на старые наручные часы с коричневым ремешком. — Ну, время еще есть! Целый час почти.

Он посмотрел на меня, я кивнула, продолжая идти. Трава касалась моей ладони, и я специально открыла её, чтобы цеплять еще больше. На тёмном небе рассыпались звёзды, и месяц ярко светил над крышами домов вдали. Я мысленно приставила палочку к серпу луны — получилась буква «Р». Значит, растущая. Растущая, как я, как моя любовь к Паше Самсонову.

— Чего молчишь, Сова?

— А ты? — спросила я в ответ, не зная, о чём можно поговорить, когда едва дышишь в его присутствии. Пусть лучше он говорит.

— Хочу сходить в сад Семёнова, — ответил он, кивнув подбородком в сторону, где чернели несколько заброшенных домов вдоль дороги к реке.

— Зачем?

— Сашка сказал, там рядом с амбаром в кустах валяется рама от финского велика. Надо проверить, интересно же.

— Сейчас?

— Пойдёшь? Одному как-то стрёмно, но если с тобой, то я бы и сейчас пошёл.

— Пошли, — только и сказала я, прежде чем мы повернули к домам.

Мы несколько минут кружили вокруг старого амбара. В темноте невозможно было ничего рассмотреть, поэтому мы шурудили ногами. Ветви каких-то кустов, полные ягод, висели низко над землёй.

— Думаешь, это смородина тут? — спросила я, слепо глядя на листья и держа на ладони ещё не сорванную гроздь ягод, пытаясь определить на ощупь.

— Да, смородина, я уже попробовал.

— А если бы волчьи?

Паша в ответ рассмеялся в голос. Я, кажется, в этот момент потеряла остатки здравомыслия, чувствуя себя на вершине счастья.

— Тогда бы ты спасла меня, я уверен! — гордо произнёс он.

— Мне кажется, я умерла бы тут от ужаса и никого бы не смогла спасти.

Он снова расхохотался.

— Громыч, ты ржачная!

Паша продолжал возить ногами по высокой траве, обходя кругами амбар. Когда он начал удаляться от меня, я в ужасе побежала следом.

— Не оставляй меня, прошу, — взмолилась я, — мне страшно тут.

Он протянул руку и взял мою ладонь. Я почувствовала жар, идущий от него. Казалось, ещё минута, и я просто запекусь, как куриные крылышки в печи.

— Я буду тебя держать, — ласково произнёс Паша.

Я несколько раз споткнулась, пока ходила за ним, как ослик на верёвочке.

— Громыч? — позвал он, замерев в темноте.

Я видела его светло-голубую футболку и немного выделялись белые кеды, всё остальное размывалось в тени высоких деревьев заброшенного Семёновского сада. Паша рвал ягоды с куста свободной рукой, а я ждала, что же он ещё хочет мне сказать.

— Ты когда-нибудь целовалась?

Ой.

— Нет, — прошептала я чуть слышно.

— И я нет, — сказал он, а после паузы добавил: — Хочешь попробовать?

— Да.

Паша повернулся и встал передо мной, загородив светлым пятном футболки всё, что я и так не могла увидеть. Когда я, медленно поднимая взгляд, дошла до его лица, чёрные глаза буравили меня в сумраке. Я ждала, не смея двинуться с места. В кино такие сцены показывали по-разному: иногда мужчина кидался к избраннице с поцелуями, иногда они летели навстречу друг другу в страстных порывах, а иногда это было нерешительно и нежно. Я к тому моменту видела уже всякое, но никогда не представляла всерьёз, как кто-то целует меня. И вот он, момент, которого я даже не смела желать осознанно. Вот парень, в которого я была влюблена к тому моменту целых четыре года. Вот мы в чужом саду вдвоём в темноте держимся за руки.

Это был мой лучший день в детстве.

Паша отпустил мою ладонь и нерешительно приобнял за талию. Я положила руки ему на предплечья, потому что просто не знала, куда их теперь деть. Он наклонился и легко чмокнул меня в губы. Примерно так же тётя Галя-почтальон целовала свою овчарку Найду в длинный нос. Я успела подумать, что Найде, вероятно, достаётся больше поцелуев, чем мне, когда Паша обнял меня крепче и прижался к губам в более длительном прикосновении. Это снова было немного неловко, но мне понравилось прижиматься к нему, быть в его объятьях, быть в центре его внимания.

— Ты должна открыть губы, Сова, — прошептал он, снова заглядывая мне в глаза, — иначе мы ничего не поймём. И обними меня за шею.

Я кивнула, подняла руки выше, сомкнув их у него под волосами, и сосредоточилась на губах. Когда он прикоснулся ко мне, я подалась в ответ, и, кажется, на этот раз у нас все получилось.

Пашины глаза снова сосредоточились на мне, и я выпалила то, что так тщательно скрывала от всех:

— Я тебя люблю, — проговорила я полушёпотом.

Вместо ответного признания он жадно прижался ко мне снова, и этот поцелуй длился долго, доводя моё юное девичье сердце до состояния блинного теста. Ощущение, что он тоже любит меня, сразило.

— Тебе понравилось? — спросил он, выпуская меня из кольца своих рук.

— Да. А тебе?

— И мне, — легко ответил он. — Давай руку, надо уходить.

Я послушно протянула ладонь и снова оказалась под его защитой. Павел шёл впереди, я сразу за ним, переступая через всякий мусор заброшенного двора. Мы вылезли из дыры в заборе, вышли на дорогу и двинулись к дому. Он отпустил мою руку незадолго до перекрёстка перед их двором. Несмотря на то, что он больше не защищал меня и не проявлял свою любовь, держа за руку, я шла счастливая. Мы дурачились, по очереди хватая друг друга исподтишка, как будто это кто-то другой или словно вообще ничего не происходит. Мы толкались и щипались, по очереди отскакивая на сторону, чтобы предотвратить нападение второго, от этого становилось еще смешнее, потому что по бугристой грунтовой дороге и так невозможно идти ровно, а дурачась можно просто упасть.

Паша проводил меня до калитки, попрощался и убежал к себе, а я еще несколько минут стояла у забора счастливая, глядя туда, где он растаял во тьме.