Следующий день Катя полностью посвятила подготовке «Июля» к приезду новых гостей. Было жарко, она быстро уставала и по-прежнему чувствовала себя немного ослабленной, но не прекращала работу, периодически присаживаясь и вытирая пот со лба или перевязывая пучок на голове, потому что это позволяло ей быть в одиночестве и хорошенько обдумать всё, к чему её подвела жизнь. Снимая использованное бельё, собирая полотенца и скатерти, вынося на крыльцо лоскутные дорожки для выбивания пыли, Катя пыталась разложить мысли по полочкам, чтобы выработать план, а лучше не один, потому что, если что-то пойдет иначе, нужно быть готовой.

Одно она знала точно — малыш родится вне зависимости от того, какие отношения будут с его отцом и захочет ли он принимать в этом участие. Любая мысль о будущем ребёнке вызывала в Кате такую бурю восторженных эмоций, что она сразу начинала улыбаться. Она несла тряпки в прачечную, задрав голову к небу, мечтательно глядя на синеву и белые акварельные разводы облаков, не веря сама себе. И после загрузки стиральной машины вдруг поняла, что ей надо подумать о том, как сказать обо всем Паше. Она подняла с земли гаечный ключ, вероятно, выпавший, когда мужики пытались починить газонокосилку, и, в задумчивости поглаживая прохладный металл, пролежавший в траве и оттого не нагретый солнцем, перебирала разные варианты реакции своего соседа на предстоящее отцовство.

Навязчивая мысль, словно птица, стучащая клювом в окно, тревожила Катерину весь день. О том, что она не была честна с Пашей, говоря о чувствах. И была неправа, пусть и искренне заблуждалась, но по сути оказалась сама именно такой, каким считала его.

День прошёл на одном дыхании, и, когда вечером дом был готов для гостей, уже стемнело. Катя закрыла двери, медленно пошла по тропе, встречая бегущего к ней Ромео, потрепала его по голове и, проходя мимо бани, услышала, что внутри идёт оживленный разговор между дядей Витей и Иваном. Она устало улыбнулась, снова чувствуя гордость за своего младшего и такого любимого брата, которого обожали все. В большом доме уже все стихло, в кухне горел дежурный ночник, и у основания лестницы в холле светила настольная лампа в форме керосинового фонаря. Катя приняла душ, тщательно промывая длинные волосы, немного посидела в кресле, подсушивая их полотенцем, а потом встала к окну. Часть Пашиного дома, что попадала в зону видимости, стояла тёмной, и Катя перевела взгляд на старый дедушкин дом, где сейчас жили мама и её подруга тётя Оля. У них свет горел, и Катя увидела через окно мамины скрещенные ступни на ковре, значит, она или смотрит телевизор, или решает сканворды, а может, читает или вяжет.

Катя вошла в старый дом, где провела много лет, приезжая на каникулы.

— Кто там? — игриво спросила мама, радуясь, что кто-то из её детей пожаловал к ней в гости.

— Это я, мам.

Мама действительно сидела на своём любимом месте у подлокотника большого мягкого дивана с ручкой в руках и толстым журналом на коленях. На носу надеты очки, на хрупком миниатюрном теле летний домашний сарафан, пустующие тапочки стояли сбоку от голых ступней, а большие пальцы ног как будто танцевали вальс с невидимыми партнерами под неслышимую музыку.

— Котёнок пришёл, — улыбнулась мама, поднимая глаза над оправой очков. — Ты поужинала, моя девочка? — лицо стало серьезней. — Я тебе оставляла на столе в кухне.

— Ещё нет, только душ приняла.

— Так, — мама отложила журнал и ручку, на ощупь ища ногами тапочки, — сейчас я тебя покормлю.

— Не надо, мам, я позже поем. Давай лучше выпьем чаю?

Поднявшаяся с дивана мама подошла ближе и внимательно вгляделась в лицо взрослой дочери. Поджала губы.

— Нужно подогреть. Оля уже спит, так что будем вдвоём, — и она прошла к кухонным шкафам, где в углу стоял небольшой электрический чайник.

Нажала на кнопку, достала из шкафа фруктовую тарелку на высокой ножке из зеленого стекла с выпуклыми травяными узорами, полную сладостей, потом сливовое варенье, пару чашек с блюдцами и ложечки. Расставив всё это на небольшом столе, мама села сбоку лицом к Кате и снова стала её рассматривать в своей привычной манере, не имея ничего в виду: просто мама очень любила смотреть на своих детей и всегда делала это с умилением и едва скрываемым обожанием.

— Моя взрослая девочка, — ласково произнесла она, и Кате показалось, что мама уже всё знает: и об истинных отношениях с их соседом, и о беременности.

Катя налила им обеим заварки из миниатюрного керамического чайника с изображением влюбленных в саду, затем встала за кипятком, используя это как предлог, чтобы отвлечься. Но приём работал считанные минуты, а сразу после того, как они обсудили вопросы гостевого дома и нового заезда завтра с утра, мама переключилась на дочь.

— Грустишь? — спросила она, и в её голосе было столько женского понимания.

Катя натянуто улыбнулась только для Анны Викторовны Громовой, и это была та самая улыбка, которая позволяла успокоить родителя, но никого не обманывать.

Мама положила свою мягкую прохладную ладонь на руку дочери и в жесте поддержки пару раз сжала её кисть.

— Мне нравится, что ты наконец увлеклась, — сказала она. Катя настороженно подняла глаза и сделала маленький глоток обжигающе горячего чая, немного на него подув. — И не нравится, что ты не открываешь своего сердца.

Катя прикусила щёку и стала перебирать конфеты в вазе, словно не знала, какую выбрать, а потом снова посмотрела на маму.

— Почему не открываю? — спокойно спросила она.

— Не знаю, почему, — ответила Анна Викторовна и тоже потянулась за конфетой, моментально выбрав ту, что кольнула её в палец уголком сложенного в конвертик фантика. — Ты у нас крепкий орешек, похлеще Мити, — она прямо посмотрела дочери в глаза, продолжая: — А сердце твоё в скорлупе.

На этот раз Катя искренне улыбнулась.

— Ну, ма-а-ам, — протянула она.

— Что «ма-а-ам»? Почему ты сейчас тут со мной, а не с ним? — Анна Викторовна откусила от шоколадной конфеты с вафельной начинкой и, важно пережевывая, продолжала смотреть на Катю. — Я в твоем возрасте с родителями виделась только по праздникам.

— У тебя в моем возрасте было уже двое детей, и ты жила от них за несколько сотен километров, — смеялась Катя в ответ, сжимая в руках широкую чашку и делая осторожные глотки.

Мама рассмеялась. Она откусила еще кусочек от конфеты и, слегка прищурившись, посмотрела на дочь поверх очков.

— Ну, допустим, в моё время интернетов не было и машин было меньше, — с улыбкой произнесла она, а потом её лицо стало серьёзнее. Мама сняла очки, протирая их краем сарафана. — Я, может, и древняя, но не слепая, Коть. Я вижу, как он на тебя смотрит и как ищет тебя глазами, когда заходит, — она демонстративно подняла брови, глядя на дочь. — И как ты от него нынче шарахаешься, словно от шаровой молнии.

Катя замерла с чашкой на полпути к губам. Она ожидала чего угодно: расспросов, предупреждений, традиционного материнского «будь осторожна», но не этого тихого и спокойного принятия.

— Ты... знаешь?

— А что тут надо знать? Я мать, — просто ответила Анна Викторовна, надевая очки обратно. — Я всё знаю. И что он обидел тебя уже не в первый раз — я помню, как ты пришла ко мне с разбитыми коленями в тринадцать, и сейчас вижу то же самое. И как ты теперь ходишь унылая, словно по битому стеклу заставляют ступать голыми ногами. Но я не лезу. Потому что это твоя жизнь, и разбираться в ней тебе самой. Но я рядом.

Катя опустила красивую чашку из бабушкиного сервиза на стол. Фарфор слегка звякнул о блюдце. В кухне было так тихо, что старые настенные часы звучали оглушительно громко. Как отсчёт времени, которого оставалось всё меньше.

— Мам, — выдохнула она, и голос предательски дрогнул, — я боюсь…

Мама подняла на Катю встревоженный взгляд, полный бесконечного понимания и поддержки.

— Чего ты боишься, котёнок?

— Что всё это временно, — Катя водила большим пальцем по гладкому краю блюдца вперёд и назад, глядя на стирающуюся от времени позолоченную линию узора. — Он такой… Непостоянный. Сегодня любит, а завтра может взорваться и просто уйти. А я не умею так жить, мам. Я, кажется, вообще жить не умею, — она взялась за ручку чашки. — Просчитываю ходы наперёд, чтобы, когда всё рухнет, не оказаться застигнутой врасплох. — Катя подняла глаза и произнесла: — Чтобы было не так больно. Как отпустить контроль и перестать бояться, мам?

Анна Викторовна молчала, хотя, пока дочь говорила, на её лице было много разных эмоций: от недовольства до сочувствия. Она медленно, почти ритуально развернула фантик от новой конфетки, но есть её не стала. Посмотрела в окно, где за стеклом в темноте отдыхал её сад, потом перевела взгляд на большую раму с фотографиями на стене, где среди семейных предков висел портрет её мужа Андрея Громова. Ему исполнилось бы шестьдесят лет в этом году.

— Все они жили когда-то: строили, учили, болели и любили. А теперь лишь фотокарточки на стене, и мой Андрюша тоже. Почти пять лет, — тихо сказала мама, и Катя понимала, о чем речь. — Когда успело пройти это время без него? Кажется, ещё вчера бухтел на меня из-за картошки с укропом, а я шипела в ответ, что вся кухня в его распоряжении, если я не справляюсь. — Они обе улыбнулись, вспоминая отца.

Мама сделала новый глоток чая, а Катя сидела, не шевелясь, потому что разговоры об отце всегда были слишком близко к слезам.

— Утром он недовольный пьёт свой кофе, ругаясь, что я не разрешаю курить, а в обед его уже нет. Просто совсем нет. — Мама смотрела в сад. — Как Митя гнал тогда в больницу, я думала, мы все разобьемся.

Потом она перевела взгляд на свои испещренные мелкими морщинками руки и сказала:

— Знаешь, о чём я думала тогда, сидя в вестибюле приёмного покоя, пока он был в реанимации? — мама медленно сняла очки, в очередной раз протирая их краем платья. — О том, как мы ругались до этого из-за ерунды. Да мы даже и не ругались всерьёз, это как будто была игра такая. И я знала, что впереди ещё масса времени всё исправить, помириться, сказать ему, как я его люблю. Сказать ему спасибо за всю нашу жизнь. А времени не оказалось.

Катя слушала маму молча, сжав дрожащие губы, чтобы не разрыдаться, но глаза уже давно были полны слёз, а в горле скапливался тяжёлый горький ком. Она так понимала свою мать, потому что и сама не успела к отцу. В день, когда умер папа, она была на пути домой.

— Ты боишься, что он разлюбит или уйдёт, — мама снова посмотрела на неё, и в глазах блестели слёзы. — Ты думаешь, если держать дистанцию, контролировать каждый шаг, тебе не будет так больно, когда всё закончится. Но послушай меня: слёзы будут в любом случае. — Она протянула руку и накрыла ладонь дочери. — Если он уйдёт — ты будешь плакать. Если он останется и вы поссоритесь — ты будешь плакать. Боли не избежать, сколько бы ты ни пряталась от любви.

Катя наконец не выдержала: первая слеза скатилась по щеке и, сорвавшись со скулы, оставила темную точку на красивой льняной скатерти.

— Я просто боюсь, мам, — прошептала она, вытирая подбородок основанием ладони.

— Я знаю, девочка моя, — мама крепко сжала её руку ещё раз. — Слёзы будут, и боль будет, но важно успевать быть счастливой между этими моментами. Жизнь — она ведь не в будущем, а прямо сейчас. Этот чай. Этот вечер. Конфета, — мама пододвинула к Катерине развернутую ранее конфету. — А ещё он, — она махнула в сторону дома Самсоновых, — который сейчас, может быть, тоже не спит и думает о тебе. Живи сейчас, Кать. Просто живи! Целуй его, пока он рядом. Радуйся, что он есть. А что будет завтра… Завтра и разберёмся.

Катя сидела, глядя на их переплетенные руки. Мамины слова ложились на душу тяжёлым, но целительным бальзамом, словно тёплое одеяло в холодную зимнюю ночь. Она вспомнила, как Паша раскладывал продукты по ящикам в багажнике. Как забирал у неё школьные тетради, когда встречал с работы. Как без слов брался за другой край покрывала, помогая сложить бельё.

Она медленно выдохнула и, кажется, это был первый глубокий полноценный вдох за долгие недели.

— Спасибо, мама, — тихо сказала Катя, переворачивая руку и крепко сжимая мамины тонкие пальцы в ответ.

— Да ладно тебе, — мама улыбнулась, и морщинки вокруг ее глаз собрались в добрые лучики. Она убрала руку и пододвинула к дочери вазу с пряниками и печеньем, внимательно оглядывая её лицо. — Ты совсем на себя не похожа, Котя. Бледная, худая. Ешь давай, — она кивнула на сладости. — Тебе теперь за двоих кушать надо, силы набираться, а то ветром сдует.

Катя замерла. Сердце пропустило удар. Она медленно подняла глаза на маму, но Анна Викторовна уже снова надевала очки, совершенно не подозревая, насколько буквально только что прозвучали её слова. И Катя вдруг рассмеялась — тихо, сквозь слёзы, выбирая шоколадный пряник среди разносортных печенюшек. И впервые за долгое время она не думала о том, что будет завтра. Она просто пила чай с мамой в старой деревенской кухне, где кашеварили несколько поколений женщин её семьи, слушала тиканье часов и всем своим нутром ощущала, как внутри неё зреет маленькое зёрнышко.