Глава 3

Его шаги затихли за дверью, и я осталась одна в этой странной комнате, где каждый предмет казался чужим, враждебным. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая, не давая сосредоточиться. Кто я? Где нахожусь? Почему этот человек, как я поняла, Арвид Корсмо, так негодует? И что, твою мать, вообще происходит? Мысли метались в голове, как пойманные птицы, натыкаясь на невидимые стены, не находя выхода. Последнее, что я помнила, было холодное утро в Осло, старый дом тётушки, письма, шар… А теперь вот это. Чужая кровать, чужой запах, и этот гневный мужчина, называвший меня Линдой. Линдой! Это имя совершенно ничего мне не говорило. Я была Эльвирой Владимировной Лавровой, преподавателем вуза, сорокалетней женщиной со своей привычной жизнью, пусть и не всегда идеальной, но своей.

Дверь снова скрипнула, и я вздрогнула. В комнату осторожно проскользнула девушка. Она была молода, пожалуй, немногим старше двадцати, с мягкими, растрёпанными светлыми волосами цвета льна и глазами, полными тревоги. На ней было простое, но аккуратное платье из тёмной шерсти, и она выглядела очень бледной.

– Линда, наконец-то ты очнулась! – воскликнула она, торопливо подбегая к кровати. Её голос был полон облегчения, но в то же время в нём сквозила горечь и какое-то отчаяние. – Скажи, зачем ты это сделала? Ты же говорила, что подчинишься воле отца и примешь свою судьбу. Что на тебя нашло? Теперь он очень зол и говорит, что отправит тебя в поселение Рёнсвальген . А что же будет со мной? Я так надеялась, что здесь, в городе, я тоже найду себе хорошего мужа, а теперь я точно останусь твоей компаньонкой навсегда и буду чистить рыбу в далекой деревне!

Она говорила быстро, почти скороговоркой, её слова лились, перемешиваясь со всхлипами. Я слушала, стараясь ухватить хоть какой-то смысл в этом потоке. «Отправит в дальнее поселение», «чистить рыбу»… Господи, что за бред? И кто этот «он», который так зол? Арвид?

Несмотря на её явное расстройство, в голосе девушки я не почувствовала злости, скорее глубокую заботу и, возможно, обиду, но не на меня, а на обстоятельства. Она протянула руку и нежно поправила подушки за моей спиной, осторожно приподнимая меня. Я заметила, как дрожат её пальцы. Затем она отвернулась к окну и тихонько заплакала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

В горле пересохло. Голова болела так, словно по ней проехался грузовик, или, по крайней мере, крепкий норвежский клиппер. Я с трудом произнесла:

– Воды… пожалуйста.

Девушка тут же спохватилась, взяла со стола графин с водой и налила в стакан. Прохладная влага немного прояснила сознание, но боль не уходила. Я откинула тяжелое одеяло и застонала. На правой ноге, чуть выше колена, красовался огромный, багровый синяк, пугающе контрастирующий с бледной кожей. Он выглядел так, будто меня ударили чем-то очень тяжелым или я откуда-то упала. Рука инстинктивно потянулась к голове. Под волосами, где-то у виска, я нащупала засохшую корку крови. Холодная дрожь пробежала по телу.

– Я… я не знаю, – пробормотала я, скорее самой себе, чем ей. – Не помню, зачем я прыгнула в окно. Я… ничего не помню.

Девушка, кажется, перестала плакать. Она обернулась и посмотрела на меня со смесью удивления и надежды.

– Ничего не помнишь? Совсем? Не пугай меня Линда. А… меня ты помнишь? – Она сделала глубокий вдох. – Аста Ольсен. Твоя подруга с детства и компаньонка.

Аста. Это имя прозвучало незнакомо, но в то же время… что-то очень слабое, почти неуловимое, шевельнулось в глубине сознания. Я неуверенно кивнула, не зная, откуда взялась эта реакция.

– Зеркало… – попросила я, едва слышно. – Принеси мне зеркало, пожалуйста.

Аста замялась на мгновение, потом быстро подошла к небольшому трюмо у стены, сняла с него круглое, бронзовое зеркальце и протянула мне.

Когда я посмотрела в него, сердце подскочило к горлу и замерло. На меня смотрела не я. Не та сорокалетняя, немного уставшая, но знакомая Эльвира Владимировна с тонкими губами и лёгкими морщинками вокруг глаз. Нет.

Из зеркала на меня смотрела молодая девушка – совсем юная, лет двадцати, с белоснежной, почти фарфоровой кожей и большими, удивлённо распахнутыми глазами цвета утреннего льда. Волосы были густые, пепельно-русые, чуть вьющиеся на концах, отчего лицо казалось ещё мягче. Но больше всего поразили губы – полные, чувственные, чуть приоткрытые, как будто готовые задать вопрос или рассмеяться. Никакой косметики. Никакой укладки. И всё же лицо было красивым. Привлекательным. Тонким, но живым.

Я провела пальцами по щеке. Кожа была прохладной, гладкой и упругой, словно мне снова двадцать. Зеркало в моих руках дрогнуло, и я едва не выронила его от неожиданности.

– Это… я? – спросила я с удивлением. Мой голос звучал выше и звонче, чем обычно. В нём было меньше усталости, больше жизни.

Аста, всё ещё стоявшая рядом, поспешно забрала зеркало и аккуратно положила его на трюмо.

– Конечно ты. Кто же ещё? – сказала она чуть растерянно. – Ты просто ударилась сильно… может, поэтому ты… не совсем помнишь?

Я помолчала. Лгать не хотелось, но и говорить правду не имело смысла. Кто поверит, что я – преподавательница из Москвы, сорокалетняя тётка, вдруг проснулась в теле девушки с лицом фарфоровой куколки? Даже я с трудом это едва верила.

– Я… чувствую себя немного странно, – сказала я, сглатывая. – Как будто всё это не настоящее.

Аста кивнула, будто поняла. Но потом вдруг хлопнула в ладоши:

– Ну что ж, давай я помогу тебе умыться. Наверное, ты хочешь помолиться, как всегда. Это поможет. Ты ведь всегда говоришь, что молитва – как утро души, да?

Я вздохнула и слабо улыбнулась.

– Умыться – да. А вот молитвы… они сегодня никак не идут в голову. Будто всё испарились.

Аста застыла. Брови её приподнялись, губы дрогнули.

– Не идут? – переспросила она недоверчиво. – Совсем?

– Совсем, – повторила я, медленно вставая, ощущая, как ноет всё тело. – Но, поверь, я об этом не жалею.

Аста нахмурилась, но сдержалась. Подошла ближе, подставила плечо, помогая мне подняться с кровати. Я с благодарностью опёрлась на неё – тело Линды было хрупким, лёгким, но ослабевшим, видимо, от удара или долгого лежания. Каждый шаг давался с трудом.

– Твой отец будет в бешенстве, – проворчала она, помогая мне дойти до умывальника. – Он ведь так надеялся на этот брак. На тебя, на богатого зятя. А теперь всё рушится.

Я промолчала. Моя голова отказывалась складывать чужую судьбу в цельную картину. Я понятия не имела, кто был этот отец, чего он хотел, и почему этот загадочный Арвид так разозлился. Хотя… нет, это как раз было понятно. Брак по расчёту. Без чувств, без согласия. Традиционная история. Но теперь я здесь. И я не несчастная Линда, которой можно было командовать. Когда мои студенты начинали садиться на шею, я быстро приводила их в чувство одним лишь взглядом.

Аста между тем продолжала:

– Если этот брак не принесёт… ну, последствий, – она покраснела, – то Арвид, скорее всего, разведётся с тобой. А ты… ты ведь сама просилась раньше в монастырь. Помнишь? Ты говорила, что это место спасения, что там можно молиться и быть ближе к Благословенному…

Монастырь?

Я чуть не засмеялась, но вовремя сдержалась. В монастырь. Прекрасно. Интеллигентка из Москвы, ещё вчера обсуждавшая Гамсуна и студенческие работы, завтра отправится мыть монастырские полы и вышивать покровы к алтарю. Нет уж.

Я умыла лицо холодной водой. Оно хоть и не моё, но очень симпатичное.

– Аста, – тихо сказала я, – мне нужно немного времени. Совсем немного. Чтобы… вспомнить. Или хотя бы понять,что делать дальше.

Она посмотрела на меня с грустью, в её взгляде было больше доверия, чем страха. Она кивнула.

– Я с тобой. Куда бы ты ни поехала.

И я вдруг осознала, что эта девушка будет мне не просто компаньонкой. Она, возможно, единственный человек в этом новом, пугающем мире, кому я смогу доверять. Хоть каплю. Хоть чуть-чуть.