Глава 26

Два дня я не подходила к сундуку, боясь открыть дневник Аннели. Та фраза, застрявшая в голове, словно заноза, не давала покоя. Ну не может же быть такого совпадения! Когда-то я даже спрашивала у Люси, где она впервые услышала эти слова. Подруга тогда рассмеялась своим характерным грудным смехом и, закуривая, ответила, что услышала их от одного художника в Коктебеле, когда ей было всего тринадцать лет. Он писал её портрет, повторяя одну и ту же фразу, пока делал набросок. Эти слова навсегда врезались в её память.

К сожалению, под рукой не было интернета, чтобы проверить, откуда вообще пошло это выражение. Но оно звучало в духе восточных мудростей, и я могла допустить, что мать какого-нибудь падишаха вполне могла произнести нечто подобное. Так что Люся, со своей прибауткой, была, казалось, ни при чём.

Однако одна мысль всё же не давала мне покоя. Если уж я сама после смерти могла очутиться здесь – в каком-то странном параллельном мире, похожем на Норвегию девятнадцатого века, – то почему бы и душе моей Людочки не оказаться где-нибудь в другом времени? В Индии, например, во времена Великих Моголов, в такой же альтернативной реальности, только на несколько веков раньше.

И если это так, то что могла сделать даже самая выдающаяся женщина в том мире? Там, где девушки имели лишь одно предназначение: ублажать падишаха и дарить ему наследников, а о собственных желаниях и речи быть не могло. Каким нужно было быть человеком, чтобы выделиться из этой толпы безликого великолепия гарема? Разве что иметь «мужской ум», как говорили тогда, – ум ясный, холодный, способный к рассуждению и дерзости.

Я вспомнила Люсю, и слёзы навернулись на глаза. Если при жизни я была интеллигентной женщиной с долей культурной стервозности, то Люда Катаева представляла собой совершенно иной тип человека – прямолинейного, неудержимого, резкого, но бесконечно преданного тем, кого любила. Она говорила всё, что думала, не считаясь с положением собеседника, и виртуозно материлась. Иногда я тайком записывала её выражения.

Управлять людьми – задача непростая. Но Люся справлялась с ней блестяще. Она не боялась тяжёлой работы: могла и яму выкопать, и поругаться с заказчиком, если тот задерживал оплату. Её уважали даже те, кто поначалу не воспринимал всерьёз, но потом начинал опасаться.

Воспоминания нахлынули неожиданно – живые, яркие, как солнечные блики на воде.

* * *

В то лето мне было пятнадцать, как и Люсе. Мы с подругами впервые пошли на речку без сопровождения моей бабушки. Теперь я понимаю, кем я была тогда: тихой девочкой с соседней улицы, из семьи учителей. Я стеснялась своего роста, сутулилась и говорила практически шёпотом.

Всё было мирно, пока из-за поворота не показались трое местных парней на стареньком мотоцикле. Один, тот, что постарше, заметил нас и, ухмыляясь, свернул к берегу. Мы даже не успели одеться, как начались пошлые шутки и грязные предложения. У меня накатились слёзы, и я, едва сдерживая их, с ужасом замерла от страха, прижимая к себе полотенце. Люся только прищурилась.

– Ну что, красавцы, развлеклись? – сказала она, подойдя ближе. – Теперь помогите свой хлам из воды достать.

Парни, видимо, решили, что она шутит, но их мотоцикл действительно стоял у самой кромки воды, а колёса наполовину утонули в иле. Люся спокойно сняла кеды, закатала джинсы и шагнула прямо в воду.

– Ну что, орлы, язык проглотили? – крикнула она, пытаясь поднять переднее колесо. – Или у вас руки только чтобы баб щупать?

Её слова подействовали, как пощёчина. Старший сплюнул, пошёл к мотоциклу и вместе с ней вытащил его на берег. Но когда он, буркнув что-то себе под нос, и схватил Люсю за локоть, она ударила его – коротко, жёстко, прямо в челюсть.

Тишина была оглушительной. Даже цикады словно замерли.

– Если тронешь кого-нибудь из нас, я тебе уши оторву, ясно? – сказала она, пристально глядя ему в глаза.

Он покачнулся, моргнул, а потом вдруг засмеялся. Смех был странный – не злой, скорее удивлённый. Остальные тоже засмеялись. И всё как-то сразу разрядилось. Они помогли нам собрать вещи, даже предложили подвезти.

А через пару недель все деревенские парни здоровались с Люсей первыми. Не потому, что боялись – потому что уважали.

Я вздохнула, вспоминая её. Она была воплощением внутренней силы, которой мне всегда не хватало. Может, поэтому судьба свела нас, когда мы казались такими разными.

Но теперь, сидя у окна этого чужого дома, в другом времени и, возможно, в другой реальности, я вдруг почувствовала, как жгуче не хватает её смеха. Хоть бы на минуту услышать: «Элька, не кисни, прорвёмся».

Чтобы отвлечься, я решила заняться делами. Мужчины во дворе работали с раннего утра – готовили сарай под будущую баню. Печник, узнав, что каменка нужна для графини, сразу проникся и, забросив все прочие заказы, сам пришёл делать. С ним были его сыновья – крепкие, широкоплечие парни, которые работали быстро и слаженно.

Я наблюдала за ними из окна, отмечая про себя, как ладно всё у них получается. Один из сыновей, кажется, младший, постоянно отвлекался, когда Марта выходила во двор. Он, раскрыв рот, смотрел, как она развешивает бельё, будто видел чудо. Я невольно улыбнулась: жизнь, как бы ни менялись времена, оставалась прежней – кто-то строит, кто-то влюбляется.

После ужина я поговорила с Хельгой и Улафом. Мы обсуждали, чем можно занять людей по вечерам, когда работы нет. Оказалось, настольные игры тут мало чем отличаются от тех, что были в моём времени: шахматы, домино, нарды, и ещё что-то вроде лото.

– А у детей? – спросила я.

– У детей есть свои игры, но не всегда игрушки, – ответила Хельга. – Всё, что есть, они делают сами.

Тогда мне пришла мысль – заказать в ремесленной мастерской несколько наборов деревянных кубиков с буквами. Там как раз изготавливали мелкие игрушки и посуду. Когда я рассказала об этом Улафу, он слегка обиделся, что я не попросила его. Пришлось успокаивать.

– Улаф, мне нужна от вас более серьёзная работа, – сказала я, показывая набросок. – Хочу, чтобы вы сделали две грифельные доски. Вот такого размера.

Он мгновенно оживился.

– Одну повесим здесь, в доме, в той пустующей комнате, – продолжила я. – Я хочу устроить там класс для братьев. А вторую, отвезём в приход, для детей из приюта.

Улаф даже засветился от радости.

– Известняк и гипс у меня есть, – сказал он. – Сделаем мелки сами.

Магнус, проходивший мимо, закатил глаза.

– Видимо, баню мне придётся доделывать самому, – усмехнулся он. – Но ладно, не беспокойтесь, фру Линда. Завтра придут несколько матросов. Пока лес не погрузили на пароход, они без дела сидят. Пусть помогут.

Я кивнула ему и позвала братьев, сидящих на лавке:

– Идёмте. Урок ждать не будет.

Мы вошли в полупустую комнату, которую я выбрала для занятий. Доски у меня не было, но Улаф обещал её сделать. В комнате стояли стол и несколько стульев. Я достала букварь из шкафа, открыла его на первой странице и карандашом указала на первую букву.

– Сегодня, – я обвела взглядом ребят, – мы начнём с алфавита. Он – ключ ко всем знаниям.

Я показала им букву, затем, обмакнув перо в чернильницу, вывела её на бумаге крупно и размашисто.

– Это – «А». Как первое дыхание. Как начало.

Я чувствовала, как Аста смотрит на меня с одобрением, а братья замирают в необычной для них тишине. Показывая каждую букву, я называла её, а Аста подходила к мальчикам по очереди, вкладывала им в руки карандаши и помогала выводить эти символы на их листах.

В комнате стояла удивительная тишина, прерываемая лишь скрипом грифеля и тихими подсказками Асты. Я видела, как поначалу скучающие лица Тора и Тура постепенно озарялись пониманием, а затем и восторгом. Они творили. Из ничего рождалось знание.

Когда на их листках красовалось уже несколько корявых, но собственноручно выведенных букв, я похвалила каждого. Они сияли.

– А завтра, – объявила я, – мы поедем в приют. И вы поможете нам подарить подарки сиротам, и может быть, научите их этим буквам и чистописанию. Тем, у кого нет ни братьев, ни сестёр.

Эта мысль, кажется, произвела на них не меньшее впечатление, чем сам алфавит.

– А сейчас – всем спать, – мягко, но твёрдо закончила я. – Завтра большой день.

Проводив братьев, я поблагодарила Асту за помощь. Она изъявила желание немного посидеть с Ингер и Мартой за шитьём. А я поднялась в нашу комнату. Сил думать о дневнике и загадочной фразе больше не было. Я села в кресло у окна и, откинув голову на спинку, закрыла глаза, намереваясь лишь немного отдохнуть перед тем, как раздеться и лечь в постель.

Но усталость взяла своё, и я незаметно для себя провалилась в сон. Мне приснилось, будто я стою в бесконечной галерее из белого мрамора, где ажурные арки теряются в полумраке.

Воздух плотный, пряный, с ароматом сандала и чего-то неизвестного. По мраморному коридору медленно уходит женщина в роскошном парчовом платье, украшенном золотом и драгоценными камнями. На голове у нее сияет тиара, напоминающая корону.

Это моя любимая подруга. Я бы узнала её решительную походку где угодно.

Но это была не та Люда, которую я знала прежде. Её осанка источала неприступную власть, а поворот головы был исполнен величия. Она шла, не оглядываясь, и я не могла ни пошевелиться, ни издать ни звука. Но прежде чем скрыться в тени арки, она на мгновение останавливается и бросает взгляд через плечо. Я вижу её профиль, и она… улыбается. Не своей обычной широкой улыбкой, а медленной, загадочной и печальной. Улыбкой, полной тайн, которых я не знаю.

С этой улыбкой она ступает в глубину коридора, и мраморная пустота поглощает её.

Я проснулась от тихого скрипа двери. Это была Аста. Я всё ещё сидела в кресле, укутавшись в плед. На губах застыл шёпот, обращённый к призраку из сна:

– Люда… что с тобой случилось? Где ты?