Телесные наказания в России имеют историю древнюю, жестокую, нередко кровавую – тянется она с допетровских времен через все века.
Крепостные крестьяне постоянно подвергались истязаниям. Ужасные страницы связаны с именем богатой московской помещицы (имения в Московской, Вологодской и Костромской губерниях) Дарьи Салтыковой (Салтычихи), которая вошла в историю как изощренный садист и серийная убийца.
На ней кровь более сотни холопов и холопок (девушек и женщин садистка умерщвляла с особым удовольствием). Расправы Салтычихи получили такой резонанс, что Екатерина II была вынуждена отдать помещицу, столбовую дворянку под суд. Приговор, который императрица сама несколько раз переписывала, определил ей пожизненно пребывать в подземной тюрьме без света.
При Николае I солдат в армии за любые провинности прогоняли сквозь строй и били шпицрутенами (толстые ивовые прутья или металлические шомпола). 500 ударов редко кто выдерживал – служивые умирали или становились калеками.
Школяров и бурсаков секли нещадно, количество назначенных ударов часто зависело от сословного состояния. Отпрысков дворянского звания, как правило, не секли, если только об этом не просили сами родители.
В XIX веке телесные наказания то узаконивались, то отменялись. Полегче стало в эпоху реформ Александра II Освободителя, отменившего в 1861 году крепостное право. Помещики уже не могли по собственному произволу бить батогами, бичевать вольных (формально) хлебопашцев.
В 1863 году император полностью отменил тяжкие телесные наказания по приговору суда. Весной следующего года ушли в прошлое шпицрутены, что, однако, не отменяло мордобой от рук офицеров. В том же 1864 году либеральным «Уставом гимназий и протогимназий» была отменена порка гимназистов. Но в начальных школах – земских, церковно-приходских, городских, народных и прочих – продолжали наказывать розгами вплоть до 1904 года. Именно в такое среднее учебное заведение и угодил молодой учитель Федор Тетерников.
В начале лета 1882 года Тетерников успешно защищает диплом «Сказки животного эпоса и нравственно-бытовые» и выпускается из Учительского института в большую жизнь. Путь ему определен в Новгород – дабы получить место преподавателя в одном из училищ губернии. Ну вот он, казалось бы, шанс уехать далеко и вырваться из-под материнского диктата. Но Федор берет с собой на житье и мать, и сестру Ольгу! Выходит, он вовсе не считал матушку исчадием ада, раз собирался делить с ней казенную квартирку и учительское жалованье – где-то 50 рублей в месяц, что не очень много, но можно втроем протянуть.
Тетерников отмечает в записках, что в Новгороде, где большой учительский начальник, направляя его в уездный городок Крестцы, в тамошнее городское училище, давал наказы юному преподавателю, мать била перед директором земные поклоны и просила, чтобы сына за проступки непременно там секли и чтобы он ходил… босой. (Об этой странности – почему Федору запрещалась обувь с весны до поздней осени – мы еще скажем.) Такое письмо в Крестцы директором действительно будет направлено, конкретно Александру Бальзаминову, учителю-инспектору Крестецкого училища.
Из «Канвы»:
«1882 авг<уст>. Первые дни в Крестцах».
«Быстрая походка Киндер Бальзама. Его тулупчик. Синие очки».
«Пришла бумага от дир<ектора> – разрешено мне на уроках быть босым. Бальз<аминов> распоряжается: – Завтра без сапог. В первые дни было очень стыдно».
«Мастерская. Розги в кабинете Бальз<аминова>. На его коленях. Вошел Венедиктов. Когда я вернулся в мастер<скую>, уже знали. Стыдно».
«Секли учеников очень часто».
«Бальзаминов. Бил по щекам. Сек розгами. Ставил на голые колени. Брань».
«Скоро – на голые кол<ени> в классе. Потом и розги и очень часто, то в классе, то в мастерской. Иногда присылались на дом 4 ученика сечь».
Представьте себе сцену: на коленях начальника, похоже, эротомана, явно с садистскими наклонностями, лежит юный учитель со спущенными штанами, задранной рубахой, и тот с наслаждением хлещет его по спине и филейным частям. Приторный аромат садо-мазо разливается в воздухе…
Бальзаминов оставит в душе будущего поэта-символиста и писателя-декадента неизгладимый след. Настолько, что станет прототипом порочного, с сумасшедшинкой учителя-инспектора Галактиона Крикунова в самом первом романе Сологуба «Тяжелые сны».
Роман этот, наполненный сценами из жизни маленького провинциального городка, снами, видениями и галлюцинациями главного героя, малоприятными (а местами малопонятными) картинами школьного бытия, начал писаться в Крестцах в 1883 году, а закончен был только десять лет спустя в Петербурге. В 1895-м он будет опубликован в журнале «Северный вестник» и неоднозначно встречен критикой. Одни оценивали роман как «декадентский бред, перепутанный с грубым, преувеличенным и пессимистическим натурализмом» («Русская мысль»), другие высказывались восторженно – как о новаторской вещи, провозглашающей начало новой русской литературы.
Кроме кратких записей в «Канве к биографии» существовал гораздо более подробный дневник Сологуба за 1906–1908 годы. О нем сообщал в письме историку литературы Альфреду Бему писатель, критик Иванов-Разумник (имя при рождении Разумник Васильевич Иванов) в 1944 году из лагеря перемещенных лиц в немецкой Конице. Как Разумник оказался в Германии, это отдельная история. Дневник попал к нему после смерти Сологуба, когда, разбирая архивы Федора Кузьмича для передачи в Пушкинский Дом, он обнаружил эти бесценные записи и оставил себе. Сологуб вовсе не был расположен предавать огласке личные сведения. Издателям, которые просили снабдить очередную его книгу автобиографией, неизменно отвечал отказом, мотивируя тем, что частная его жизнь читателям малоинтересна, а важно лишь само произведение. Дневник не предназначался для публикации, и, скорее всего, автор его бы уничтожил. В итоге эти записи оказались на Неметчине и, увы, бесследно сгинули.
Любопытно, что как бы параллельно прозаическому дневнику Сологуб создает поэтический цикл «Из дневника». Эти стихотворения (всего числом 64) датированы 1880–1902 годами, автобиографичны и все посвящены одной теме – физическим наказаниям (!), перенесенным автором. Собирался ли Сологуб это публиковать, мы не знаем. При его жизни цикл «Из дневника» из печати не выходил и стал доступен исследователям и читающей публике только в наше время. Возможно, Иванов-Разумник был прав, полагая, что такая публикация мэтра Серебряного века вызвала бы «гогот» у его современников, да и у потомков тоже.
Хотел я быть героем
И бабушке сгрубил,
Но скоро кухню воем
И ревом огласил.
За дерзостное слово,
Ворвавшееся в речь,
Опять меня сурово,
Раздевши, стали сечь.
У пяток много прыти,
Но в сердце скисла прыть,
И я ору: – Простите!
Не буду я грубить!
<3 июля 1880 г.>
…И вечер темен. Мама хлещет
Нещадно розгами меня,
И тело голое трепещет,
Но что же вся моя возня,
Мольбы, и крики, и рыданья!
– Ой! Мама, милая! Ой! ой!
Прости! Помилуй! – Наказанье
Терпи, голубчик! Не впервой!..
– Так! Задний ум, коль слаб передний,
Тебе вколачивает боль!
Горяченький, зато последний,
Десяток получить изволь!
Еще десяток отсчитала,
Потом спросила: – Что, сынок,
Довольно? Или еще мало?
– Спасибо, мама, за урок!
19 октября 1882 г.
…Нестерпима эта кара,
Но приходится сносить,
От удара до удара
О прощении молить.
Розги трепаные бросят, –
Полминуты лишь вздохну,
И уж новые заносят.
И опять молить начну.
Но суровый Бальзаминов
Не прощает ни за что.
Все мольбы мои отринув,
Отсчитал мне ровно сто.
20 марта 1883 г.
Как мы уже акцентировали, порют не сопливого школяра, а учителя математики Тетерникова. И всем кажется, что это нормально.
Дневник содержит школьный мой
Страницы строгих предписаний,
И дальше поместился строй
Моих проступков и взысканий…
…Порою запись: «10 плюх»,
Или такая: «6 пощечин».
Хоть розги крепче оплеух,
Доволен все же я не очень.
Таков-то школьный мой дневник.
Учитель я, а в самом деле
Я – босоногий ученик,
Без кар почти что ни недели.
3 апреля 1883 г.
…Я – учитель, ну так что же!
Малый дома мне почет,
И меня по голой коже
Мать частехонько сечет.
От пощечин рдеют щеки,
Дома я босой сижу,
Даже в школу на уроки
Босиком всегда хожу.
Там строптивости и лени
Бальзаминов не простит
И на голые колени
Стать нередко мне велит.
2 октября 1883 г.
Стихотворные строки дневника однозначно коррелируют с прозой жизни Федора в провинции. Взрослый уже человек, он часто ведет себя как мальчишка – играет с пацанами в бабки, лазит с ними по чужим садам.
«Кража яблок с мальчишками. Сходило благополучно. Раз поймали, меня, Чернявского и Филиппова. Провели в дом. Мальчишкам дали по 50 р<озог>. – А вам, как учителю, надо сделать уважение. Целую сотню получите».
«Во все три осени с мальчишками кража яблок. Каждую осень несколько раз попадался, и тогда тут же секли».
Вчера меня в чужом саду
За кражу яблок розгами пороли,
А ныне красть опять пойду.
Коли поймают, – что ж бояться боли!
На пять удачливых ночей
Одна порой достанется мне порка,
Зато в подполице моей
Плодов румяных вырастает горка.
Учитель я, но мал почет, –
В училище хожу я босоногий,
И мама розгами сечет,
Сечет и в школе наш инспектор строгий.
От розог мне не убежать, –
За яблоки приму охотно муку,
И весело мне изучать
Полночных краж опасную науку.
20 августа 1883 г.
…Но инспектор был суров,
Сорок розог отсчитали.
Ни мольбы, ни крик, ни рев
Мне ничуть не помогали.
Бальзаминову дана
Власть большая надо мною,
Мне расправа суждена
Вслед за каждою виною.
13 октября 1883 г.
Стихотворный дневник поротого учителя, конечно, бы вызвал усмешки критиков и читателей. Поэтому Тетерников его и не публиковал.