«Ф<едор> К<узьмич> при жизни охотнее говорил об отце, нежели о матери, и скорее вспоминал он что-либо, имевшее к ней лишь косвенное отношение», – сообщает Черносвитова. О молодых летах Татьяны Семеновны Тетерниковой почти ничего не известно, даже год ее рождения – 1832-й – под вопросом. Происходила она из крестьянской семьи, жившей в селе Фалилеево Гатчинской волости Петербургской губернии – всего 54 двора на середину XIX века. Отец ее был вполне справным крестьянином, умевшим обеспечить своим трудом и кров, и пропитание для семьи. «Он никогда не бил своих детей», – со слов Сологуба записывает Черносвитова. Тем удивительнее то, что будет делать Татьяна Семеновна со своими собственными детьми. Откуда в ней это возьмется?

Черносвитова: «А Ваша мама, Ф<едор> К<узьмич>, была строгая, часто сердилась на Вас?» – спросила я. «Она ли не была строгая!» – и тут я узнала, что мать Ф<едора> К<узьмича> при всей своей любви и самоотверженности по отношению к детям была строга и взыскательна до жестокости, наказывала за каждую оплошность, за каждое прегрешение, вольное и невольное: ставила в угол, на голые колени, била по лицу, прибегала к розгам: за грубость, за шалости, за опоздание в исполнении поручений, за испачканную одежду, за грубые слова, позднее за истраченные без ее санкции деньги, хотя бы в размере нескольких копеек».

Стоит лишь посмотреть на фото матери Сологуба, и по ее лицу станет ясно, до какой степени суровости можно дойти. Но ведь и все обстоятельства жизни в Петербурге к этому вели.

После смерти Кузьмы Афанасьевича, доставлявшего Тетерниковым средства к существованию, семья все более и более скатывалась в нищету. Попытка Татьяны Семеновны поправить дела, сделавшись прачкой, успехом не увенчалась: клиенты, которых она обстирывала, часто просто не платили ей.

Пришлось снова наняться прислугой в дом к уже знакомой ранее вдове коллежского асессора Агапова.

Семья эта, кроме главной хозяйки Галины Ивановны Агаповой состоявшая из ее сына Михаила Михайловича и двух дочерей – Антонины и Галины (увы, успевшие побывать замужем, они умрут совсем молодыми), стеснения в средствах не испытывала. Но все же Агаповы взяли лишь одну прислугу на все про все – и стирать, и готовить, и убираться в доме. Всю эту нелегкую работу мать 4-летнего Феди и 2-летней Ольги исполняла за жалованье 5 рублей в месяц. Зато была и крыша над головой (жили они тут же, в углу, который выделила «барыня»), и подкормиться можно было на хозяйской кухне. Галина Ивановна в общем-то с вниманием относилась к ребятишкам Тетерниковым – стала их крестной матерью (крестила в церкви), принимала участие в воспитании, дети, чувствуя заботу, называли ее «бабушкой». У маленького Феди имелась возможность бывать на даче, в театре, слушать музыку, а когда выучился читать, получать книги и журналы, читая их запоем. Собственно, Агаповы стали для братика с сестренкой настоящей семьей.

Но, повзрослев, переосмысляя свое детство и отрочество, Сологуб даст вовсе не радужные оценки того периода: это была жизнь в обстановке мещанской пошлости, бездуховности, затхлости, мелочности, взбалмошности. Жизнь между чадной кухней, где надрывалась мать, и «бабушкиной» комнатой, изрядно прокуренной Галиной Ивановной, где нервная дама давала ему уроки.

Будь все в розовых тонах, разве бы написал Сологуб эти строки в июле 1883 года, когда «бабушка» отходила в лучший мир:

«Воспоминаниями о «бабушке», очевидно, была навеяна запись Сологуба от 14 июня 1885 года.

«Посреди живых людей встречаются порою трупы, бесполезные и никому не нужные. Это тени прошлого, обломки разрушенных зданий. Они живут тем, что умерло с их молодостью и что давно бы уже пора хоронить. Да не всякий труп зарывается в землю, не всякая падаль выбрасывается далеко от селений живых», – цитирует Сологуба М. Павлова, один из самых глубоких исследователей его жизни и творчества.

«Бабушка» принимала участие в наказании ребятишек, когда это требовалось. Но главная роль здесь принадлежала родной матери Татьяне Семеновне – та уж если порола, то от всей своей надломленной души.

Федор Сологуб в зрелом уже возрасте составит с не совсем ясной целью текст, озаглавленный им «Канва к биографии». Это и в самом деле некая канва, охватывающая период от самых первых воспоминаний до 1907 года, краткие предложения в телеграфном стиле. Возможно, «телеграмма» предназначалась самому себе для создания затем развернутой автобиографии. Так вот, едва ли не пятая часть этих «канвинок» так или иначе связана с поркой и другими телесными наказаниями. Не просто зарубки в памяти, а шрамы, оставшиеся от розог!

«Рукавички дал мальчику подержать. А тот их украл. Мать ходила меня искать. Потом порка».

«Розги в доме Северова дважды. Мое красное лицо. Розги в доме Духовского, часто».

«Неудачное ношение письма к хромому мировому: М<ихаил> М<ихайлович> перехватил. Страх Тонюшин. Ее письмо к М<ихаилу> М<ихайловичу> – просит не говорить. А меня высекли».

«Драка на улице. Не давай сдачи. Высекли».

«Муки мои при учении грамоты. Крики бабушки. Колени. Мать меня уводит. Сечет».

«Наклейка почтовой марки на письмо, которое я сам же снес Витбергу. Купил его в мелочной лавке. Сначала смеялись, потом высекли».

Юного Федю нередко пороли даже не за провинности, а просто так, для «профилактики». Как вам понравится такой метод воспитания?

Порки не прекратятся и дальше, Федора будут пороть постоянно и тщательно, в совершенном убеждении, что без этого образовательный процесс не полноценен. Розги в школе, розги дома – бесконечно.

В десять лет хлопотами Агаповых Федю определили в двухклассное Никольское приходское училище, где он проучится с 1873 по 1875 год.

Далее будут Владимирское уездное училище в Петербурге (с 1876 по 1877 год) и Рождественское городское училище (1877–1878 годы).

«Елена Ивановна привела меня в школу. Дома вечером для острастки порка».

«Приходское училище. Попов Ив<ан> Ив<анович>. Штатный смотритель, толстый, маленький, в вицмундире. Визгливо кричит на шалунов: – Всех высеку!»

«Первый класс уездного училища. Галанин. Хрюкающий голос. Красный нос. Бьет по щекам. 20 коп. за чтение книги из уч<ительской> библ<иотеки>».

«При первом случае шалости или лени звали родителей, секли и просили и впредь поступать так же. Тогда уже секли без долгих справок. Так было и со мною. Секли часто, за шалости, иногда за неприготовленный урок, за грам<матические> ошибки, кляксы и пр.».

«Шалость на улице. Галанин. Наказание розгами в шинельной, меня и Табунова».

Из Федора Тетерникова, если можно так сказать, высекли искру божью. Хотя она и так бы наверняка проявилась без всяких посягательств на филейные части, поскольку жила в будущем поэте и искала выход. Учился Федор хорошо и прилежно и к 16 годам изрядно поднабрался знаний. Без всякой протекции в 1879 году он смог поступить в Санкт-Петербургский учительский институт, один из лучших в России из числа тех, что готовили преподавателей для народных школ и городских училищ. Конкурс был четыре человека на место, но Тетерников этот барьер легко преодолел и в продолжение нескольких лет жил и учился на полном пансионе.

В «Канве» им отмечены студенческие годы (1879–1882):

«Приемный экзамен в институт. Простая обстановка. Кто-то поднял руку, просится выйти – и это насмешило. Медицинский осмотр. Очень неловко – следы от недавних розог. Впрочем, видел только доктор и очень тактично промолчал».

«Мать и бабушка у Сент-Илера. Просят сечь. Позвали и меня. Назидание Сент-Илера».

«Несколько раз р<озги> у Сент-Илера. Все три года по нескольку раз С<ент>-Ил<ер> призывал к себе, и меня секли».

«Последняя порка в институте после окончания, за пьянство».

Карл Карлович Сент-Илер был директором Учительского института, преподавал курс педагогики и религиозного воспитания. Сологуб сделал о нем такую запись: «Поседел, но бодр, сановит, важен и очень добродушен. Любит тонкую лесть, такую, про которую нельзя сказать: «льстит», а можно сказать: «воздает должное». Кажется, похож не столько на француза, сколько на обрусевшего немца, немножко даже на колбасника смахивает».

И этот «очень добродушный» человек практиковал у себя в институте телесные наказания? «Последняя порка» студиозусов «за пьянство» вообще вызывает сомнения. Известно, что выпускники поехали отмечать окончание института за город. И кто бы их там порол? А Тетерников так и вообще не употреблял ни пива, ни более крепкие напитки, портерные и прочие распивочные обходил за версту, в студенческих попойках не участвовал.

Уже упоминавшаяся М. Павлова полагает, что в «Канве» может присутствовать некий элемент «придуманности», во всяком случае, там, где говорится об учебе в Учительском институте. И не просто полагает, а ссылается на сохранившиеся дневники этого учебного заведения, где в графе «Неисправности воспитанников и наказания» фамилия Тетерникова действительно встречается четыре раза за время обучения, но пометок о наказании студентов розгами нет. Выходит, не пороли студентов в институте.

«Самой серьезной мерой порицания за проступок было лишение воспитанника воскресного отпуска домой, а наиболее суровым – исключение из института. Таким образом, факт, приведенный Сологубом в «Канве к биографии», документально не подтверждается», – пишет М. Павлова.

Зачем же Сологуб в тексте «Канвы» зафиксировал то, чего не было? Быть может, в качестве «либретто» будущего романа о «поротом поколении»? Кто знает.

В остальном заметки Сологуба сомнений не вызывают. Самое поразительное, что Федор продолжал получать «физические замечания» розгами, уже будучи 19-летним, работая учителем математики в Новгородской губернии! От души секли и в училище, куда его направят на работу, и дома наказывала розгами неотступно следовавшая за ним мать. Сечь взрослого человека, учителя?! Было ли это законным? Правильнее сказать, что это было самым обычным делом, мало кого тогда удивлявшим.