Восток неизъяснимо притягивал Сергея Есенина – и Кавказ, и «золотая дремотная Азия». Там он бывал неоднократно, напитывался новыми впечатлениями, там хорошо жилось и писалось (это при том, что еще шла Гражданская война и на Туркестанском фронте было горячо).

В 1921 году, с середины мая по 3 июня, Есенин гостил в Ташкенте у своего друга поэта Александра Ширяевца. Знакомство их завязалось еще до революции и переросло в большую дружбу. Настолько они стали близки, что после неожиданной смерти Ширяевца (переехавшего из Туркестана в Москву) в мае 1924 года (предполагали, что умер от менингита), Есенин стал его душеприказчиком по литнаследству и объявил: «Если я умру, похороните меня рядом с Шуркой милым». Что и было исполнено: могилы Сергея Есенина и Александра Ширяевца находятся рядом на Ваганьковском кладбище.

В Ташкенте Есенин жил в служебном вагоне (Ширяевец ютился в комнатке на нескольких квадратных метрах, негде было гостя разместить). Вагон в тупике на приколе, а Есенин – весь в движении: выступления перед публикой, знакомство с колоритными Ташкентом, Самаркандом.

Год спустя Есенин писал Мариенгофу из-за границы: «Вспоминаю сейчас о Туркестане. Как все это было прекрасно! Боже мой!» Европа, а затем и Америка поэта совсем не впечатлили, там он тосковал и маялся.

Но главная точка в восточных путешествиях Есенина – это, конечно, Баку.

Первый раз он побывал здесь в августе 1920 года вместе со своими друзьями-имажинистами Анатолием Мариенгофом и Григорием Колобовым. Последние с детства были дружны, вместе обучались в 3-й частной гимназии в Пензе.

После революции Колобов высоко поднялся по службе в Наркомате путей сообщения. Ему, старшему инспектору Центрального управления НКПС, для инспекционных поездок по Стране Советов был положен персональный комфортабельный вагон. Колосов пописывал стихи, входил в группу имажинистов, а также был членом созданной Есениным «Ассоциации вольнодумцев в Москве». Удачные обстоятельства! Особенно наличие мягкого вагона. Именно в нем Есенин приезжал в Ташкент и проживал. Этот же вагон доставил друзей в Баку. Чем они здесь занимались? Колобов инспектировал, Мариенгоф с Есениным знакомились с городом, встречались с читателями, творческой интеллигенцией. В тот приезд в Баку Есенин закончил знаковую для него поэму «Сорокоуст», в которой окончательно расплевался с «новокрестьянской поэзией». Вы, конечно, помните строки оттуда про красногривого жеребенка, который бежит за поездом, «тонкие ноги закидывая к голове»: «Милый, милый, смешной дуралей, / Но куда он, куда он гонится? / Неужель он не знает, что живых коней / Победила стальная конница?»

Есенин почувствовал, что не все ладно при новой власти с воспевавшейся им любимой деревенской Русью.

Но торная дорога в Баку для Есенина проложилась благодаря знакомству, быстро переросшему в дружбу (заметьте, со сколь многими он знакомился и сходился на короткой ноге; дружить надо уметь, а у Есенина просто талант на это был!), со вторым секретарем ЦК компартии Азербайджана и по совместительству главным редактором газеты «Бакинский рабочий» Петром Чагиным, приехавшим в Москву по партийным делам. Знакомство произошло в феврале 1924 года в гостях у Василия Качалова, актера МХТ. Салон, не салон, но в этой квартире часто собирались люди искусства, литераторы, поэты. «Дай, Джим, на счастье лапу мне, такую лапу не видал я сроду» – это из стихотворения Есенина «Собаке Качалова» (весна 1925 года): «Хозяин твой и мил и знаменит, / И у него гостей бывает в доме много, / И каждый, улыбаясь, норовит, / Тебя по шерсти бархатной потрогать».

Есенин и Чагин понравились друг другу, поэт с интересом слушал рассказ партийца и главреда о красотах Баку, о романтике нефтяных вышек, о больших делах и харизме Сергея Мироновича Кирова, бывшего в ту пору первым секретарем ЦК компартии Азербайджана. Есенин очень проникся и весьма был рад приглашению Чагина приехать к ним. Петр даже намекнул, что мечта Сергея – побывать в Персии, которая Иран, вполне исполнима. До этой будоражившей воображение поэта страны всего несколько часов хода на катере по Каспию…

Приглашением Чагина Есенин воспользуется через семь месяцев, в сентябре 1924-го, когда, как мы уже говорили, он был вынужден бежать из Москвы, спасаясь от судебных преследований и расправы.