То, что Лёнечка напророчил про собственный уход в своих стихах, реализуется с пугающей точность. С юности он был убежден, что положенный ему предел жизни – 37 лет. Да почему же? Да потому, что, по его убеждению, настоящему поэту жить дольше Пушкина, Маяковского даже неприлично, а он настоящий поэт, из лучших! В разговорах со знакомыми и знакомясь, эпатируя, так и заявлял: «Я умру в 37 лет». Мы уже упоминали публикацию Губанова в журнале «Юность». Из довольно большой поэмы «Полина», написанной 18-летним поэтом, Евтушенко из разных мест взял три четверостишия, скомпоновал и получилось как бы стихотворение «Художник»:
Холст 37 × 37.
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от старости совсем.
Когда изжогой мучит дело
Нас манят краски тёплой плотью.
Уходим в ночь от жён и денег
на полнолуние полотен.
Да! Мазать мир! Да! Кровью вен!
Забыв измены, сны, обеты.
И умирать из века в век
на голубых руках мольберта!
1964 г.
Сама поэма «Полина», написанная в том же 1964 году, не про художества и художника, совсем про другое. Но вот именно в этих – «37 × 37» можно усмотреть намек на рамки отмеренного автору возраста. Так эти строчки многие и трактуют, анализируя стихотворение. А еще «37 × 37» – это подходящий размер для фотографии в рамке, чтобы поставить на свежей могиле.
С предсказанным возрастом ухода, допустим, версия принимается. А в какое время года произойдет это грустное событие? Может, он и это знал?
Для Губанова это однозначно осень.
Здравствуй, осень, – нотный гроб,
Желтый дом моей печали.
Умер я – иди свечами.
Здравствуй, осень, – новый грот… –
пишет 18-летний поэт в 1964 году, посвящая эти строки будущему смоговцу Владимиру Алейникову. А вот еще в возрасте более зрелом:
Как поминали меня –
Я уж не помню и рад ли?
Пили три ночи и дня
Эти беспутные капли.
Как хоронили меня –
Помню, что солнце – как льдинка…
Осень, шуршанье кляня,
Шла в не подбитых ботинках,
За подбородок взяла
Тихо и благословенно,
Лоб мой лучом обвила,
Алым, как вскрытая вена,
Слезы сбежали с осин,
На синяки под глазами –
Я никого не спросил,
Ангелы все рассказали…
Луч уходящего дня,
Скрыла морошка сырая,
Как вспоминают меня –
Этого я не узнаю!
1977 г.
Хорошо, но месяц, день и час – это уже угадать невозможно? Второе и третье Губанов действительно себе не предсказывал. А вот с месяцем попал в самую точку:
Умер я, сентябрь мой,
Ты возьми меня в обложку.
Под восторженной землей
Пусть горит мое окошко.
1964 г.
Ну а обстоятельства, место смерти? Удивительно, но они обозначены в стихах совершенно точно:
Я выпью водки на углу,
где церковь эта и ворота.
Я не на улице умру
среди бесстыдного народа,
а книжных полок посреди,
черновиков где рваный ворох.
А смерть Ходжою Насреддин
засыплет снегом поговорок.
Написано в 1963 году, в 17 лет. Откуда было взяться таким мыслям в юной голове?
А вот это предсказано за 8 лет до смерти:
…И было и сладко, и чудно,
И радости новой не чая,
Блаженные губы почуяв,
Мы огнь низводили очами.
И локонов дым безысходный,
И я за столом бездыханный,
Но рукопись стала свободной,
Ну что ж, до свиданья, Губанов!
1975 г.