А в душе Губанова – ад и рай, божественная цветомузыка и хрипы нечисти, восторг и уныние, осознание своей гениальности, предчувствие славы и боязнь скорого забвения. И размышления – с ранней юности – о смерти. Смерти как таковой и своей собственной. Вот его строчки о любимых, ушедших до срока поэтах: «Живём в печали и веселье, / Живём у Бога на виду: / В петле качается Есенин, / И Мандельштам лежит на льду. / А мы рассказываем сказки, / И, замаскировав слезу, / Опять сосновые салазки / Куда-то Пушкина везут. / Не пахнет мясом ли палёным / От наших ветреных романов? / И я за кровью Гумилёва / Иду с потресканным стаканом. / В моём лице записки пленника, / И старый яд слепой тоски. / В гробу рифмуют кости Хлебникова / Лукавых строчек колоски. / Но от Москвы и до Аляски, / Когда поэты погибают, / Ещё слышнее ваши пляски, / Ещё сытнее стол с грибами».
При такой экзальтации, выжигании своего мозга, нервов ведь и до душевной болезни недалеко. Была ли болезнь? Были некоторые отклонения, но сумасшедшим в общепринятом понимании Губанов не был. Да, ему приходилось бывать в психиатрических заведениях, и не раз, но там ведь лечат не только законченных психов, но и пациентов с легкими невропатологическими расстройствами.
…Бога, мама, привел опять
Наш скелетик-невропатолог.
Из ненайденного портного
Вышел Бог – журавли спят.
…Спрячу голову в два крыла,
Лебединую песнь докашляю.
Ты, поэзия, довела,
Донесла на руках до Кащенко!
Стихотворение написано в мае 1964-го, за год до создания СМОГа и открытой фронды с властями. В некоторых публикациях утверждают, что Губанова насильно запирали в дурдомах. Карательная психиатрия в СССР, конечно, была – неугодных бунтарей нередко помещали в закрытые стационары, учили уму-разуму, били по голове и другим местам, вкалывали «сыворотку лояльности», превращавшую диссидентов, узников совести в овощи, а то и впрямь делавшую их идиотами. Но с Губановым другая история. В лечебные учреждения его доставляли не товарищи в штатском, а, как правило, привозила мать, и долго Лёнечка там не оставался. Но страдания все равно испытывал.
Я провел свою юность по сумасшедшим домам,
где меня не смогли удавить, разрубить пополам,
где меня не смогли удивить… ну а значит, мадам,
я на мертвой бумаге живые слова не продам.
Благодарю за то, что я сидел в тюрьме,
благодарю за то, что шлялся в желтом доме,
благодарю за то, что жил среди теней,
и тени не мечтали о надгробье.
Есть свидетельства более поздней поры о том, как проходило лечение Губанова в знаменитой больнице имени Кащенко, главном лечебном учреждении такого рода Москвы и страны. В Кащенко на излете 70-х – в начале 80-х пересеклись пути поэта Леонида Губанова и врача-психиатра Андрея Бильжо (окончил в 1976 году 2-й Московский мединститут, затем ординатуру в Кащенко, защитил диссертацию по проблемам юношеской шизофрении и стал кандидатом медицинских наук).