24 октября Клюев пишет из Томска давней знакомой Н. Христофоровой:

«Дорогая Надежда Федоровна.

На самый праздник Покрова меня перевели из Колпашева в город Томск, это на тысячу верст ближе к Москве (ошибается, всего на пару сотен км! – О.Ш.). Такой перевод нужно принять за милость и снисхождение, но, выйдя с парохода в ненастное и студеное утро, я очутился второй раз в ссылке без угла и без куска хлеба. Уныло со своим узлом я побрел по неизмеримо грязным улицам Томска….Промокший до костей, голодный и холодный, уже в потемки я постучался в первую дверь кособокого старинного дома на глухой окраине города – в надежде выпросить ночлег Христа ради. К моему удивлению, меня встретил средних лет, бледный, с кудрявыми волосами и такой же бородкой человек – приветствием: «Провидение послало нам гостя! Проходите, раздевайтесь, вероятно, устали». При этих словах человек с улыбкой стал раздевать меня, придвинул стул, встал на колени и стащил с моих ног густо облепленные грязью сапоги. Потом принес валенки, постель с подушкой, быстро наладил мне в углу комнаты ночлег».

Скорее всего, Клюев описывает не то, что было, а то, что ему хотелось бы видеть на новом месте, фантазирует, видимо, еще и желая успокоить тех, кто тревожится за его судьбу.

В другом письме свое прибытие в Томск 11 октября он описывал совсем иначе:

«Постучался для ночлега в первую дверь: – Христа ради. Жилье оказалось набитое семьей, в углу сумасшедший сын, ходит под себя, истерзанный. Боже! Что будет дальше со мной? Каждая кровинка рыдает».

В Томске сменится несколько адресов его проживания, но везде будет одно и то же – теснота, духота, грязь, невыносимая обстановка. Больной, оборванный, голодный, безденежный Клюев, как тень, бродит по древнему сибирскому городу, в котором совсем нет уюта и почти нет хлебосольства.

Из письма В. Горбачевой (конец 1934 года):

«В Томске глубокая зима. Мороз под 40°. Я без валенок, и в базарные дни мне реже удается выходить за милостыней. Подают картошку, очень редко хлеб, деньгами от двух до трех рублей – в продолжение почти целого дня – от 6 утра до 4-х дня, когда базар разъезжается. Но это не каждое воскресенье, когда и бывает мой выход за пропитанием. Из поданного варю иногда похлебку, куда полагаю все: хлебные крошки, дикий чеснок, картошку, брюкву, даже немножко клеверного сена, если оно попадает в крестьянских возах. Пью кипяток с брусникой, но хлеба мало. Сахар – великая редкость. Впереди морозы до 60°, но мне страшно умереть на улице. Ах, если бы в тепле у печки! Где мое сердце, где мои песни?!»

Следующий, 1935 год пройдет все так же – в мытарствах, нужде, болезнях, напрасных надеждах на улучшение положения. Но настоящая беда начнет подкрадываться еще через год, в 36-м. Томским чекистам надо как-то отрабатывать свой хлеб. Но много ли славы стяжаешь за таким непыльным занятием – надзирать за ссыльными? Начальство требует усиления и ужесточения борьбы с «врагами народа», вскрытия их подлых дел и самого сурового наказания. А откуда этим делам взяться, если враги сидят тихо, как мыши, и ничего не предпринимают? Вот этот, например, Клюев Н.А. – ну к какому делу его подошьешь? Придумали к какому.

Голодный несчастный поэт в поисках пропитания обращался в местную церковь, приход иногда оказывал ему помощь. А не потрясти ли этот приход как следует? 23 марта 1936 года Клюева арестовывают и помещают в тюрьму. На него навешиваются статья 58/10 и статья 11 УК, выдвигается обвинение как участнику «контрреволюционной церковной группировки».

Клюева явно собираются подвести под расстрел. Но он настолько плох, настолько болен, что совершенно не пригоден к активному участию в следствии.

В апреле его помещают в тюремную больницу, где врачи констатируют паралич левой половины тела, тяжелый порок сердца и – самое неприятное для чекистов – старческое слабоумие. Много ли с сумасшедшего возьмешь показаний? Лечение больших результатов не дает.

4 июля Клюева освобождают из узилища и водворяют догнивать на прежнее место жительства. Смерть замахивалась косой всерьез, но слегка промахнулась.

В следующем году ошибка будет исправлена.