Поселение Колпашево возникло на Оби в начале XVII века. Сначала это была деревня, потом село, в начале 30-х – рабочий поселок. В 1932 году в связи с образованием Нарымского округа Колпашево стало окружным центром (в 1938-м получит статус города). Еще при царском режиме Колпашево превратилось в крупнейшую колонию нарымской политической ссылки, с самой дурной славой. Большевики расширят и углубят сложившуюся практику. Углубят вплоть до расстрельных ям. В годы «большого террора» уже и без того наказанных ссылкой «врагов народа» будут казнить и закапывать здесь сотнями. Когда уже в наше время половодье подмыло склон печально известного Колпашевского Яра, взорам предстали груды человеческих костей и черепов…
После приговора, вынесенного в Москве 5 марта 1934 года Особой коллегией ОГПУ, Николай Алексеевич Клюев в начале апреля того же года оказывается в тюрьме города Томска, где дожидается начала навигации на Оби. Других возможностей, чтобы добраться до Колпашева, кроме как по воде, на пароходе весной и летом просто нет (зимой, когда замерзали болота и реки, открывался сухопутный маршрут – на санях). В конце мая, судя по учетным документам, Клюев прибывает к месту своей ссылки, где поэту определено искупать «вину» перед советской властью в течение 5 лет.
От Москвы до Томска – 2878 километров, если по прямой. От Томска до Нарыма по реке – более 400 километров, Колпашево ближе на 100 километров. Но для Клюева, изможденного, больного, это та же страшная Тмутаракань, сулящая погибель.
12 июня он пишет на «большую землю» своему поэтическому соратнику Сергею Клычкову:
«…Я сослан в Нарым, в поселок Колпашев на верную и мучительную смерть. Она, дырявая и свирепая, стоит уже за моими плечами. Четыре месяца тюрьмы и этапов, только по отрывному календарю скоро проходящих и легких, обглодали меня до костей. Ты знаешь, как я вообще слаб здоровьем, теперь же я навсегда загублен, вновь опухоли, сильнейшее головокружение, даже со рвотой, чего раньше не было. Поселок Колпашев – это бугор глины, усеянный почерневшими от бед и непогодий, избами, дотуга набитыми ссыльными. Есть нечего, продуктов нет, или они до смешного дороги. У меня никаких средств к жизни, милостыню же здесь подавать некому, ибо все одинаково рыщут, как волки, в погоне за жраньем…
…Скажу одно: «Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве!» Небо в лохмотьях, косые, налетающие с тысячеверстных болот дожди, немолчный ветер – это зовется здесь летом, затем свирепая 50-градусная зима, а я голый, даже без шапки, в чужих штанах, потому что всё мое выкрали в общей камере шалманы».
10 июня, из письма Н.А. Христофоровой:
«Население – 80 % ссыльных – китайцев, сартов, экзотических кавказцев, украинцев, городская шпана, бывшие офицеры, студенты и безличные люди из разных концов нашей страны – все чужие друг другу и даже, и чаще всего, враждебные, все в поисках жранья, которого нет, ибо Колпашев – давным-давно стал обглоданной костью. Вот он – знаменитый Нарым! – думаю я. И здесь мне суждено провести пять звериных темных лет без любимой и освежающей душу природы, без привета и дорогих людей, дыша парами преступлений и ненависти! И если бы не глубины святых созвездий и потоки слез, то жалким скрюченным трупом прибавилось бы в черных бездонных ямах ближнего болота…
…Недаром остяки говорят, что болотный черт родил Нарым грыжей. Но больше всего пугают меня люди, какие-то полупсы, люто голодные, безблагодатные и сумасшедшие от несчастий. Каким боком прилепиться к этим человекообразным, чтобы не погибнуть? Но гибель неизбежна».
4 июля, из письма А. Яр-Кравченко:
«…К тому же я болен, давнишняя болезнь сердца теперь остро дает себя знать, – я без сил, хожу и шатаюсь, к тому же в дверь мою постучалась… неизбежная в здешнем краю тетушка Малярия. Два дня и две ночи меня трясло то в поту, то во льду. Лекарств, конечно, никаких…
…Ссыльные своими руками нарыли здесь целые улицы землянок и живут в них. С непривычки в землянке – как в могиле – очень обидно. Стены такой ямы выложены досками, мелким лесом, крыша покрыта дерном и завалена всяким хламом; горшок, обломок железа заменяет трубу. На зиму я совершенно голый – есть надежда достать сермяги, – но нужно 11/2 кило ваты, черных ниток и метров шесть черной подложки, хотя бы самой дешевой и марли, чтобы настегать вату. Подумай об этом, согрева моя теплая, нельзя ли хотя через добрых людей, достать всё это, зашить в тряпку и послать ценной посылкой?.. То-то бы была радость мне голому!»
В письмах Клюев слезно молит знакомых о милостыне, просит отправить посылки хоть с какой снедью – чаем, макаронами, сухарями, просит прислать ну хоть рублей 20 (тут же замечая, что на одно только пропитание нужно не меньше 200 в месяц). Он в полном отчаянии, в письме к милому другу Анатолию Яр-Кравченко сообщает, что уже два раза собирался утопиться в Оби.
Не чая пережить предстоящей зимы, ищет пути к спасению.
Стихи с трудом, но пишутся. Клюев создает большую поэму «Кремль» (на 25 листах), в которой поет гимн новой советской действительности, стройкам социализма, лично товарищу Сталину, также другим вождям – Калинину, Ворошилову. Вот строки из нее:
Мои стихи – полесный плот,
Он не в бездомное отчален,
А к берегам, где кормчим Сталин
Пучину за собой ведет
И бурями повелевает,
Чтоб в молодом советском крае,
Где свежесть волн и крик фрегатов,
Ущербных не было закатов,
Как ржавых листьев в октябре,
Меж тем как прахом на костре
Пожитки смерти догорают!
Яр-Кравченко Клюев сообщает: «Написал поэму – называется «Кремль», но нет бумаги переписать. Как с поэмой поступить – посоветуй!.. «Кремль» я писал сердечной кровью».
«Сердечная кровь», думается, проливалась не без умысла – вдруг это поможет облегчить участь? Но мы уже видели, во что выливаются попытки задобрить дикого медведя медком: зверь медок съест, а после все равно порвет подносителя сладкого в клочья. Поэма, посланная в Москву, глаз главных адресатов не достигла, да и вообще читателей, – пролежавшая десятилетия в архивах, опубликована она была лишь в наше, новейшее время.
Клюев направляет заявления с просьбой облегчить его положение руководителю организации «Помощь политическим заключённым» Е. Пешковой. Просит друзей-товарищей похлопотать за него – обратиться в оргкомитет Союза писателей СССР, к наркому просвещения Бубнову, вождю советских писателей Горькому. Кажется, Сергей Клычков что-то предпринимал в этом отношении, хотя над самими остававшимися в Москве «новокрестьянскими» поэтами уже поднимался топор.
Клюев пишет во ВЦИК заявление, рассчитывая, что Клычков передаст его дирижеру Московской консерватории Н. Голованову, знакомому с Калининым (председатель ВЦИК) и Ворошиловым (нарком обороны, член Политбюро ЦК ВКП(б) и тот доставит прошение о помиловании адресатам. Текст, составленный 12 июля 1934 года, нельзя читать без горечи:
«После двадцати пяти лет моей поэзии в первых рядах русской литературы я за безумные непродуманные строки из моих черновиков, за прочтение моей поэмы под названием Погорельщина, основная мысль которой та, что природа выше цивилизации, сослан Московским ОГПУ в Нарым на пять лет.
Глубоко раскаиваясь, сквозь кровавые слезы осознания нелепости своих умозрений, невыносимо страдая своей отверженностью от общей жизни страны, ее юной культуры и искусства, я от чистого сердца заявляю ВЦИКомитету следующее:
«Признаю и преклоняюсь перед Советовластием как единственной формой государственного устроения, оправданной историей и прогрессом человечества!»
«Признаю и преклоняюсь перед партией, всеми ее директивами и бессмертными трудами!»
«Чту и воспеваю Великого Вождя мирового пролетариата товарища Сталина!»
Обязуюсь и клянусь все силы своего существа и таланта отдать делу социализма.
Прошу помилования.
Если же помилование ко мне применено быть не может, то усердно прошу о смягчении моего крайне бедственного положения. ‹…›
Все это спасло бы меня от преждевременной смерти и дало бы мне, переживающему зенит своих художнических способностей, возможность новыми песнями искупить свои поэтические вины.
Справедливость, милосердие и русская поэзия будут ВЦИК благодарны».
Но, увы, это покаянное послание к тем, кому предназначалось, в руки не попало, видимо, слишком опасно было тревожить советских небожителей. Оно осталось в семейном архиве Клычковых.
Точно неизвестно, чье именно ходатайство изменило участь поэта. Возможно, это был Максим Горький, хотя он сильно недолюбливал «новокрестьянских» поэтов. Какие-то колеса со скрипом провернулись, 5 октября в Колпашево получили телеграмму из краевого управления НКВД в Новосибирске: «Согласно дополнительного распоряжения НКВД поэта Клюева из Колпашево в г. Томск направьте не этапом, а спецконвоем». Заметьте: не «ссыльного Клюева», а «поэта», не этапом, на котором недолго отдать богу душу, а спецконвоем. Кто-то здорово похлопотал за него. 8 октября 1934 года, когда уже заканчивалась навигация, Николая Клюева предпоследним пароходом препроводили в Томск – отбывать ссылку там. Четыре месяца мучений в Колпашеве позади, а впереди еще годы…